Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

Главреж представлял из себя строгую геометрическую фигуру составленную из: круга-головы, посаженной на короткий цилиндр — шею и перевёрнутый треугольник, широченные плечи и неестественно тонкую талию. Нижняя часть тела была скрыта прямоугольником стола. Круг головы дополняли два маленьких круга — очки. Голос его тоже можно было представить геометрически: в виде тонкой ломаной линии. Он был высок, одышлив и часто переходил на визг.

— Мы приняли решение везти на гастроли «Лису и виноград». Вы заняты в спектакле. Но, кхе, кхе… Ах…

Наш бессменный Эзоп, наш народный ехать не может. Он повредил ногу, вы знаете.

Еще бы Лурджев этого не знал! Вести в театре распространяются молниеносно. Народный так привык к аплодисментам и овациям, что при поклоне на каком-то из спектаклей сделал шаг навстречу обожающей его публике и… угодил в незакрытый люк. Падение было пустяковым: народный отделался только лёгким ушибом и сильным испугом. И тем не менее, он взял бюллетень на десять дней и потом долго ещё демонстративно ходил с тростью. О гастролях и слышать не хотел. Да и к чему они, если он в Греции был уже два раза.

— Поэтому вы, кхе, кхе, ах…

Лурджев терпеливо ждал, пока пауза на кашель пройдёт.

— Вводитесь на роль… (теперь пауза уже драматическая!) Эзопа. Фактура ваша позволяет это. Вы — артист с большим опытом работы, спектакль знаете. Учите текст, будет несколько репетиций. Гастроли через две недели. Успеем.

— А, а… как, Аг…

— На роль Агностоса тоже будет ввод — Уматов. Ну, я вас, кхе-кхе, больше не задерживаю. Идите, учите роль. Поздравляю.

Геометрическая фигура распалась на составляющие. Или показалось?… Глаза заволокло влагой…

— Идите же, идите. — Главреж подошёл к окну. На карнизе сидел жирный сизый голубь и бил клювом в стекло.

— Сейчас, обжора, — грубовато-ласково сказал главреж и высыпал на карниз хлебные крошки.

— Спасибо, — пробормотал Лурджев.

— Идите, работайте. Роль серьёзная.

Первым в коридоре он увидел Д. Тот словно ждал его.

— Ну, что? Что сказал?

— Меня вводят на Эзопа.

В глазах Д. мелькнуло что-то вроде священного ужаса.

— Да ну! Рад, рад за тебя! Очень! Это, это птица удачи, ей-Богу! — у Д. было амплуа резонёра, и он привык выражаться патетически.

Весть разлетелась стремительно. Горящие глаза Двуликого Януса устремились на Лурджева, и трудно было определить, чего в них больше: зависти, радости или недоумения. Некоторые шептали, что всё потому, что на недавнем спектакле Лурджеву в башмак вонзился гвоздь. А кто же не знает, что найти гвоздь на сцене — к неслыханной удаче. А уж если он тебе пробил башмак!..

Две недели до гастролей были адом! Но адом Дантовым. Страшным и дивным. Никогда ещё Лурджева не переполняло такое чувство единения с прекрасным. Сопричастность была, но единения, такого, чтобы на охват души, до глубины сердца — не было. А тут…

Роль давалась нелегко; уродливый и мудрый баснописец Эзоп, в кого Лурджеву предстояло переродиться, ускользал, рассыпался в наборе реплик. Рисунка не было. Красавица Клея и хвастливый Ксанф в открытую потешались над ним. Он ощущал это в насмешливых полупрезрительных взглядах, и холод пронизывал его, затекал под грубое рубище костюма. Актёры, актёры, что же вы так к своему собрату?… Хотя…

— Роман! — Главреж властным жестом остановил репетицию. Шёл пятый час шестого дня мучений.

— Вы у нас кто? Эзоп? А он кто? Раб, который хочет стать свободным, верно?

Лурджев подошёл к краю сцены. Рубище нестерпимо натирало шею. Надо будет сказать костюмеру, пусть переделает ворот.

— Да.

— Что, да?

— Раб, который хочет стать свободным.

— Нет! — взвизгнул главреж. — Неверно! Он не хочет стать свободным, он уже свободен. И неважно рубище ли на нём или расшитая хламида, он свободен духом своим. Поэтому так естественно звучат его последние слова: «Где ваша пропасть для свободных людей?» Покажите это. Они, — он указал в сторону остальных персонажей, — они недостойны его, они мелки для него, и они больше рабы, чем он, урод в жалком тряпье. Его обвиняют в воровстве светильника из храма и говорят, что, если он признает себя рабом хотя бы для вида, его отпустят, потому что преступление раба не считается грехом. Раб — собственность хозяина, вещь, инструмент, и хозяин волен сохранить или выбросить свою вещь. А вот для свободного человека воровство из храма наказуется смертью. Таких ждёт пропасть. И тогда Эзоп спрашивает: «То есть для того, чтобы сохранить жизнь, я должен признать себя рабом?» И, конечно, выбирает свободу, то есть пропасть. Понятно? Сыграйте, убедите меня в этом, дайте мне высоту, он же не в пропасть падает, он из пропасти возносится в высоту, которую им никогда не изведать!

Последние слова были опять обращены в сторону. Клея грызла яблоко, Ксанф дремал, прислонившись к декорации, Агностос-Уматов, которому тоже немало доставалось за недостатки в игре, радовался, что на сей раз гроза прошла стороной.

— На сегодня всё! — махнул рукой главреж. — Завтра в 11.

— В 11 не могу, — отозвалась артистка-Клея. — Я к зубному завтра. Пробуду там до двух.

— Безобразие, — грустно отозвался главреж, — почему я об этом узнаю только сейчас? Хорошо, тогда в три. Но учтите, будем работать до вечера, пока не сделаем спектакль.

— Подвезти? — участливо окликнул Лурджева из машины Д. — Садись, подброшу до метро. — Холодно сегодня.

Тот помотал головой.

— Спасибо. Пройтись хочу.

— Ну, как знаешь. Долго не ходи, а то застудишь в себе Эзопа! Главный голову открутит!

И, хохотнув собственной остроте, уехал.

Лурджев шёл, внимательно глядя себе под ноги — давняя детская привычка. Сколько себя помнил, мать постоянно одёргивала его: «смотри под ноги», «не горбись», «не торопись», «переходя улицу, посмотри сначала налево, потом направо», «не ешь на ходу», «не опережай события». Да разве я когда-нибудь опережал события, мама?…

Ноги сами привели его на набережную. Зимняя река лениво колыхалась в каменных берегах, и вода её была тёмно-изумрудной, почти чёрной. В ней, как в непрозрачном стекле, отражалась память и гасли старые обиды.

Лурджев любил вид воды: реки, озёра, моря, родники, водопады. Жаль, океанов не было ещё в его жизни, но как знать… Города, где не было водоёмов, казались ему глазами прозревших слепцов: они видят, но света в них нет.

Вода вызывала в нём какое-то первобытное чувство: символ времени, в которое можно погрузить руки и смотреть, как медленно стекают по пальцам капли-воспоминания. Как там говорил главреж: «Покажите мне свободного человека!» Как?

Со дна реки-памяти тяжело плеснуло