Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

И вновь меня словно оглушили. Настолько не соответствовала обстановка облику хозяйки. Маленькая, кругленькая, лицо как румяный блин, платье тёмных тонов и свободного покроя, седые волосы закреплены на затылке синей кружевной наколкой. Глаза добрые, грустные и голос нежный, воркующий, чуть с придыханием. Ласковая бабушка, ни дать ни взять. А речь чёткая, строгая, суровая даже. Вот вам и первое мое столкновение с тезисом и антитезисом! Единство и борьба противоположностей, так сказать!

Кромин улыбнулся чему-то далёкому внутри себя. И продолжил через минуту:

— Сижу я напротив неё и не знаю, с чего начать. А она тоже молчит, потом ребром ладошки провела по столу и говорит:

— Сначала скажите, что вы хотите услышать? Правду или то, что вам надо для журнала?

И усмехается одними глазами.

Я пожал плечами. Какое-то странное чувство вызывала во мне эта женщина: тёплое, светлое, но одновременно резкое, как лезвие ножа. Словно включили лампу, от которой и светло, и тепло, но свет её направлен так, что нестерпимо больно от него.

— Давайте так, как я сказала. Я буду говорить, а вы записывать за мной. А дальше сами всё сделаете. Только отметите, что с моих слов все записано.

— Познакомились мы с Чимарой, когда мне и двадцати ещё не исполнилось, а ему было полных двадцать шесть. Мне он понравился сразу: стройный, высокий, с вдохновенными светлыми кудрями, зелёными, как море, глазами. Что нужно для счастья романтичной молодой девушке, которая и жизни толком не знала, единственным ребенком была у родителей? До замужества не помню, чтобы без мамы из дома выходила, не потому что боялась или немощная была, а потому что так принято было: девушка из хорошей семьи должна вести себя тише воды, ниже травы, всякий её обидеть может, поэтому необходимо, чтобы рядом был кто-то из старших сопровождающих. В школу, институт — папочка или мамочка сопровождали. Я не о том сейчас, правильно или неправильно это, а о том, что так было принято. Добропорядочная девица должна была дома своей судьбы дожидаться: она не успеет оглянуться, как старшие все за неё решат — и сосватают, и помолвка уже состоится, а она толком своего суженого и не знает. Как и он её, впрочем. Но, как ни странно, при этом разводов было меньше.

Чимара был ярким, звонкоголосым и любезным. Мог привлечь к себе внимание. Я влюбилась в него без памяти. И мамочка тоже его привечала: ей нравилась его обходительность и немногословность. Папа, правда, сомневался. Говорил, ну, что за профессия — поэт, как он, мол, будет семью содержать? И ещё побаивался: не охотник ли этот поэт до моего приданого, я всё-таки была девушкой небедной: отец давал за мной небольшой земельный участок с домом и кое-какие сбережения. Чимара на момент знакомства со мной учился на архитектора, на вечернем отделении, и работал в какой-то чертёжной конторе. Папе его специальность нравилась куда больше поэтических упражнений. Он хотел, чтобы зять защитил диссертацию и получил доцентуру. «Стихи стихами, — говорил он, — а профессию надо иметь такую, чтобы кормила не только тебя, но и семью. И кормила нормально. А приданое жены — это на чёрный день, как неприкосновенный запас, на него зариться не по-мужски».

Но мамочка его уговорила, что дочь, мол, влюблена не на шутку, что парень подает большие надежды, что молодость и очарование сделают своё дело, а все остальное — наживное.

Поженились мы. Папа сделал ремонт в дачном доме и всё обговаривал со мной заранее, какого цвета хочу стены, какую мебель. Ну, а я во всём советовалась с Чимарой, потому что его решение было моим.

Получились три большие комнаты: гостиная цвета пыльной розы, как поэтически обозначил мой жених, небесно-лазурная спальня, а третья комната — бархатнозелёная: то ли будущая детская, то ли кабинет.

Бедная моя мамочка всю свадьбу и плакала, и улыбалась. У Чимары родителей не было, его с малолетства тётка растила. Так эта тетка на свадьбе всё в уголке стояла, молилась, и глаз восхищённых с племянника не сводила. А Чимара сиял, как солнце в полдень. Ему, видно, и самому не верилось, что будет жить в красивом доме с садом, что жена и тёща в нём души не чают и всё в его жизни складывается хорошо.

И с этого времени действительно все его дела пошли в гору. Мамочка говорила, что впрок ему пошла женитьба. Победил он на нескольких конкурсах, стали его печатать, приглашать на встречи с важными людьми. И уж не знаю, что ему они там в уши напели, только с тех пор он стал как одержимый. Стал бредить какой-то исторической поэмой, какую непременно должен написать. Из института ушёл. Никакие уговоры не помогли. Тётка его плакала, я просила, мамочка моя тоже уговаривала, он ни в какую. Наконец, папа строго так решился сказать, что, мол, неплохо высшее образование иметь, оно ещё никому не помешало. Так Чимара прямо взвился:

— Хочу вам всем сказать, что мне в моей судьбе всё ясно. Инженерство, архитектура — это всё не мое. Только чужое место занимать буду. Я решил посвятить себя литературе.

Взмахнул рукой, будто саблей, и вышел из комнаты.

Пусть Бог меня простит, но хорошо, что Он нам детей не дал! Вначале как-то не до них было, все мысли были о будущей славе и больших гонорарах Чимары. А потом я уже не хотела… Потому что потом Чимару как подменили. Зелёная бархатная комната, что мы под детскую мечтали в будущем отдать, окончательно его кабинетом стала. И если он там заседал, то есть предавался творческим раздумьям, так все должны были на цыпочках ходить, чтобы не потревожить.

Но вот что я вам скажу. Чем больше он помыкал мной, тем больше это меня обезоруживало. Видно, так мы, женщины, устроены: нам надо непременно заботиться о ком-то, нежить, холить. Нам кажется, что человек больше принадлежит нам, если мы привязываем его к себе своей заботой. Мне нравилось ходить за ним, как за малым ребёнком, готовить ему бульоны, морсы, менять белье, когда чуть прихворнёт, держать весь дом в полумраке и тишине, когда он спит. И я не заметила, как это стало моей потребностью, даже жаждой служения. А когда поняла, было уже поздно.

— Понимаете, друг мой, — голос Кромина становился все глуше и задумчивее, — чем дольше она говорила, тем больше голос её становился крепче и отчётливее. И такую смертельную