Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

…Искажённое злобой лицо отца приближалось к нему, восьмилетнему, перепуганному:

— Ты взял у меня из кармана десятку? Говори! Вор!

Из глаз посыпались искры. Солёная волна обожгла рот.

— Говори! Или ещё раз врежу! Не лезь, мать!

— Ромчик, ну, скажи, — заплакала мама. — Скажи, что ты взял! Он не тронет больше.

Роман молчал. Он не брал никаких денег и не хотел оправдываться.

— Волчонок! — отец ещё раз занёс руку, но вдруг сплюнул и, резко повернувшись, вышел из комнаты. Мать кинулась к сыну, плача, вытирала кровь, что-то говорила. Он молчал.

— Это не я, — выдавил он наконец.

— Но… — начала она и осеклась, встретив взгляд сына.

— Ну хорошо, хорошо, не ты, только успокойся.

Отец не разговаривал с ним неделю. А потом случайно в кармане старого пиджака нашёл злополучную десятку.

— Это что же, я сам забыл, получается? Голова дырявая. А на пацана зря налетел.

Ещё неделя прошла в безуспешных попытках отца помириться. Роман был тих, вежлив, но на сближение не шёл.

Мама осторожно обняла его своими мягкими руками.

— Ты бы помирился с папой, а? — начала она. — Он сам не свой. Переживает очень. Он ведь тебя любит очень, это он не со зла, ты же знаешь. Помирись, сыночка. Ой!

Она вздрогнула. На неё смотрели глаза взрослого человека. Её взрослого восьмилетнего сына. Сердце её сжалось.

— Всё будет хорошо, сыночка, — прошептала мать. — Не держи обиды. Будь сильнее. Выше.

И, выходя из комнаты, отозвалась эхом:

— Выше…

…Река глухо заплескалась, забилась в берега. Лурджев поёжился. Пора было домой…

На следующий день… О, в этот день, все боги Олимпа незримо слетелись, чтобы поздравить Лурджева с успехом. Он был феерический! Народный Ф., специально явившийся на репетицию, чтобы убедиться в своей незаменимости, растерянно вжался в кресло. Слепому было ясно, что отныне в спектакле два состава, и не факт, что он, Народный, останется в первом.

Главреж обнял Лурджева.

— Вам удалось выжать слезу из завтруппой, — подмигнул он. — Ладно, вы всех нас уложили на лопатки своей игрой, но чтобы завтруппой прошибить, это, не подберу слов… Я рад, что не ошибся в вас, и спокоен за гастроли. Так и работайте.

Лурджев улыбнулся и только сейчас понял, как он устал. Поздравления остальных шумели в его мозгу, как недалёкие уже волны Эгейского моря. Молодой Уматов ревниво оглядывался по сторонам, не перепадёт ли похвал и его персонажу. Перепало. Похвалили.

— Старик! — Д. сиял искренней улыбкой. — Это было что-то, скажу я тебе! Завтруппой рыдала, завтруппой! Это же не человек, это гранит. А на твоей реплике «Где ваша пропасть для свободных людей?» обливалась слезами.

— Да ну, — отмахнулся Лурджев. — Какое там, рыдала… Несколько слезинок уронила и всё. И не на этой реплике, а на другой: «Да не померкнет твоя красота, Клея, да сохранят её боги».

— Несколько слезинок? Да для неё это водопад рыданий! Вспомнила бабка, как девкой была. При Народном никогда ни вздоха, ни всхлипа, а тут… Поехали, отметим.

— Рано. Вот отыграем гастроли, тогда уж…

Д. посерьёзнел.

— Пройдут блестяще. Это я тебе говорю. À я понимаю в этом деле. Только не сбейся, не виртуозничай, а так и играй. Как сегодня. Поехали, отметим, а после гастролей — по новой. Как-никак, твоя премьера будет в Греции.

— Какая премьера? Сколько раз играл…

— Но Агностоса! Роль — чуточка слов! А тут — главная! И как сыграл! Артист родился!

Хороший он всё-таки друг — Д. Умеет радоваться за товарища.

— Поехали, отметим! — просто и весело сказал Лурджев. — Ко мне. Только в магазин заскочим, надо на закуску чего-нибудь взять.

Это потом они сидели в сизой от табачного дыма комнате и пили за всё, что только можно: за мир во всём мире, за удачу, родителей, любовь, секс, дружбу, Эзопа, главрежа, завтруппой, Грецию, всех её богов вместе взятых, за роли Д., в которых он блистал, за роли Лурджева, которые были до сих пор, за всю путаную, бестолковую, неприкаянную и очень счастливую жизнь, которую подарил им театр.

— Я у тебя заночую? — икнул Д. — Только своей позвоню, а то завтра разнос устроит…

Он поплёлся в коридор. Вскоре послышался пьяный телефонный разговор, из которого Лурджев узнал, что Д. обожает своего «зайчика» и просит его не волноваться. «Зайчик», видимо, выдвигал свои аргументы, потому что беседа затянулась.

Спустя полчаса картина в коридоре была следующей: Д. храпел на диванчике с трубкой в руках. Роман осторожно вытащил телефон, накрыл Д. одеялом и распахнул окно. Дом надо было проветрить.

— Ты откуда здесь взялся? — Лурджев изумленно смотрел на жирного сизого голубя, примостившегося на карнизе. Или?…

— Нет, конечно, не тот самый. Просто похожий. Все вы друг на друга похожи. Сейчас, погоди.

Голубь косил нетерпеливым оранжевым глазом, переминался с лапы на лапу. Лурджев высыпал на карниз хлебные крошки.

— Ну что, синяя птица? Милости прошу! Угощайся!

— Коклё, коклё, — подал голос голубь. То ли поблагодарил, то ли снизошёл до угощения.

Лурджев улыбнулся и закрыл окно. Сегодня он будет спокойно спать и видеть счастливые сны. Возможно, он даже увидит во сне Грецию и сапфировое Эгейское море, в которое он непременно окунётся. Даже если оно будет холодным.

Он окунётся в него после премьеры. Своей триумфальной премьеры. Так будет. Он знал это.

Кромин

Диалектика!

Михаил Кромин, семейный психолог со стажем, исповедовал в жизни принцип триединства. По его мнению, всё в жизни должно было делиться на три, и в этом был залог успеха. Когда его просили объясниться более понятно, он терпеливо, как говорят с маленькими детьми, начинал вещать. Процесс этот явно доставлял ему удовольствие. Во всяком случае, выглядел он при этом, как кот, предвкушающий обильную трапезу.

— Вы понимаете, — и лёгкие пушистые усы его победно вздёргивались, — что мы имеем в начале любого дела?

Пауза. Полукивок, полупоклон в сторону собеседника и… острый пытливый взгляд вонзался тому в лицо.

Собеседнику требовалось обратиться в слух.

— А мы имеем речь и противоречие! Правду и… ещё одну правду. Тезис и антитезис. Всё просто, как в античной трагедии. Итого исходных — два! Нам требуется найти истину, то есть привести третий аргумент. И в этом решение всех вопросов. Вы понимаете? Только в третьем — решение и гармония всех проблем! Нет, вы ничего не понимаете!

При этих словах собеседнику требовалось обратиться в прах и познать всю глубину своего ничтожества.

Но Кромину этого было мало. Насладившись