Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

— Ко мне обращались сотни пар на грани не то что развода и разбега, а разгрыза не на жизнь, а на смерть. И — горжусь — большую часть из них я спас. Живут себе припеваючи, а всё потому, что из их тезисов-антитезисов я умел выводить синтез! А он, как спасательный круг в океане, направлял их к берегу.

Обратившийся в прах, но ещё не вполне испепелённый стыдом собеседник, смутно припоминал, что где-то и когда-то он уже слышал эти слова: «тезис, синтез, антитезис». Когда-то очень давно, возможно, уже совсем в другой жизни, на лекциях по философии. Знать бы, что прочно забытое вдруг снова явится в образе такого вот пушистоусого психолога.

— Да, а вы что думали?! — победный хитроватый взгляд сверлил собеседника. — Вот они, все мои дела в картотеке. На них я учился, все их помню. — И узловатая породистая рука с неожиданно маленькими, почти женскими пальцами тянулась к большому выдвижному ящику книжного шкафа. Там, в пластиковых коробках — контейнерах лежали тугие пласты бумаг, больших и маленьких, застёгнутых скрепками и свёрнутых в трубочку.

— В первую очередь надо человека выслушать, потом сравнить и проанализировать. Триада должна быть во всём, — Кромин растекался по древу, как былинный Боян. — Она основа ясной головы и разумных решений. Чаю хотите? Кофе?

Трепещущий собеседник (иного новоявленный Боян и не потерпел бы!) смущённо качал головой.

— И зря! Я намерен рассказать вам презанимательную историю. Запаситесь терпением и… чаем или кофе! Понадобятся!

Щёлк! Движение изящных пальцев, еле слышный щелчок, и бесшумно растворялась белая деревянная дверь. Так же бесшумно в неё вплывала женщина неопределённых лет, неопределённой наружности и с таким белым лицом, что казалось: встань она около двери — и видны будут только полосатое платье, венчик туго свернутых тёмных волос и провалы рта, глаз и ноздрей. Всё остальное сольётся с дверью. Женщина ставила перед собеседниками маленький металлический поднос с двумя чашками чаю, лимоном, сухарницей и двумя крошечными рюмками коньяка. И безмолвно исчезала. Кромин был эстетом и зорко следил, чтобы нарезанный полукружиями лимон был уложен на блюдце не как-нибудь, а в форме цветка, чтобы сама розетка располагалась на подносе строго между чашками, чтобы сухарница была наполнена доверху, а рюмки налиты коньяком лишь до верхней золотистой кромки и ничуть не выше. И чтобы и поднос, и сухарница, и чашки, и рюмки являли собой предметы одного сервиза, никак не иначе.

* * *

— Во всём должен быть порядок и гармония, это упорядочивает мысли и предостерегает от неблагоразумных мыслей и поступков. И — можете мне поверить! — этому научила меня одна из моих первых клиенток в то время, когда я ещё не помышлял о работе психолога. В сущности, она даже не была моей клиенткой…

Он почти с головой погрузился в ящик и вынырнул из него с победной улыбкой:

— Нашёл! Вот она! — Перед собеседником лёг пожелтевший и толстый свиток, оказавшийся свёрнутыми в трубку и густо исписанными листами.

— Вам что-нибудь говорит имя Леонида Чимары?

— Нет, — пожал плечами собеседник. — К стыду своему, не знаю.

— Неудивительно. У ярких звёзд есть особенность — они сгорают так же быстро, как загораются. Но лет сорок назад это имя было довольно известно и принадлежало одному талантливому поэту. Он был молод, амбициозен и на первых порах удачлив. Издал несколько хороших поэтических сборников, стал лауреатом множества конкурсов, его заметили, стали приглашать на творческие вечера. Некоторые издательства, даже довольно крупные, заключили с ним договоры на публикации книг. О нём писали в газетах, в общем, всё складывалось как нельзя лучше.

Потом стали говорить реже и тише, потом и вовсе перестали. Я в те годы только окончил интернатуру по психиатрии, уже работал в больнице и время от времени печатался в местном журнале. Там любили мои маленькие забавные истории из врачебной практики. À-ля Антоша Чехонте. Только, в отличие от Антоши Чехонте, писал больше ради собственного удовольствия, а не от нужды.

Как-то принёс в редакцию несколько новых миниатюр, а редактор встречает меня с каким-то странным выражением лица: одновременно весёлым и озабоченным.

— Рассказы, конечно, мы напечатаем, это однозначно, но тут вот какое дело. Через два месяца юбилей нашего земляка — поэта Леонида Чимары. Его, конечно, уже мало кто помнит, но, оказывается, жива его вдова. Ей больше семидесяти. Вот бы взять у неё интервью, а? У вас это получится замечательно, статью сможете сделать, я уверен, и живой, и яркой.

Одним словом, был я откомандирован к этой самой вдове по адресу её проживания. Но, я вам скажу, уж и дама оказалась! При мне редактор позвонил ей, и я слышал их разговор. Знаете, меня сразу заинтересовала манера её общения: голос нежный, звонкий, словно у молодой девушки, а слова произносит твёрдо, чётко и ни разу не сбилась на долгие «м-м-м-м», «э-э-э-э-э», что у людей её возраста встречается нечасто. И сразу отказала!

— Нет, — говорит, — простите меня великодушно, но не хочу никаких интервью.

Редактор и так, и эдак, и ужом вился, и мелкой пташечкой рассыпался, мол, это наш известный земляк, да вы сделаете честь нашему журналу, да вам читатели наши будут благодарны. И всё в таком же духе четверть часа! Наконец, уломал!

— Только, — говорит, — с одним условием. Могу уделить два часа. Ваш репортёр будет записывать то, что я говорю, а вопросы пусть оставит при себе. Я от вопросов путаюсь. А вы потом сами из того, что я расскажу, сделаете и напечатаете, что вам нужно.

Редактору это не очень понравилось, но он согласился:

— Конечно, конечно, как вам будет удобно. — А сам мне кулак сжатый показывает, мол, кремень старушка и лучше ей не перечить.

Я никогда не видел, чтобы старые люди жили в таком аскетизме. Обычно с возрастом они обрастают милыми сердцу безделушками, старыми вещами, всем тем хламом, который давно пора выбросить, потому что толку от него никакого и в нём запутываешься, как в собственных склеротических ногах, когда они отказываются тебе служить. Но в том-то и дело, что людям в возрасте легче расстаться с жизнью, чем с привычным старьём.

Ничего подобного в квартире вдовы не было. Узкая белая кровать, пустые светлые стены, только два морских пейзажа с летящими чайками висят друг против друга. Круглый стол, четыре стула, платяной шкаф. Больше ничего не помню. Книг, цветов, кошечек, собачек тоже не заметил, — ничего, что делает жизнь