Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

обиженно замедлял речь или вовсе умолкал, и вдруг Кромин мгновенным и резким, как ланцет, вопросом давал понять, что он не только заинтересован беседой, но и желает уточнить некоторые детали. Собеседника это приводило в лёгкий ступор, замешательство, смешанное с восхищением, и он проникался к Кромину ещё большим почтением.

Наблюдать Кромина в такие минуты было удовольствием. Любой искусно поставленный и разыгранный, как по нотам, спектакль бледнел перед этим действом.

Принимал посетителей Кромин обычно… в саду. Хотя сложно было назвать садом странную пристройку к балкону. Перед ним было крохотное полукруглое пространство с выходом на улицу. Кромин умудрился огородить его, и получилось нечто вроде внутреннего дворика-патио. Вдоль забора высились горшки с драценами и миниатюрными пальмами. Плитняк на земле он устелил ковром, поставил круглый стол и два мягких кресла. Навесом служила металлическая решётка — попросту тонкие прутья, соединённые крест-накрест. К некоторым стыкам были приварены изящные фонари. Они давали свет тускло-жёлтого, почти чайного оттенка. Кромин был эстетом и не жалел денег на убранство того, что считал нужным для себя. И ковёр, и кресла, и фонари, и решётка, кое-где увитая жимолостью, были частью его мира, в котором всё подчинялось строгому распорядку.

Дома Кромин принимал только в лютую непогоду. И то, с видимым сожалением, усаживался напротив балкона так, чтобы виден был дворик. Тот давал ему вдохновение — иначе как объяснить почти сладострастное выражение лица, когда ливень нещадно сёк и ковёр, и растения, и стол с креслами? Что-то первобытное, дикое проступало в его облике в эту минуту: почти вертикально топорщились усы, крылья короткого мясистого носа раздувались, маленькие изящные руки набухали венами. Отчётливо двигались глазные яблоки под полузакрытыми веками. Так обычно прислушиваются к незнакомым звукам животные. Кромин был человеком, но в эти минуты словно перевоплощался в чуткого зверя.

Любые увещевания, что мебель, комнатная флора и текстиль испортятся под дождём, были бесполезны. Кромин был готов методично просушивать ковёр и мебель (а при необходимости — и менять их), восстанавливать порядок в горшках с растениями, но не заносить их в дом. Сам он утверждал, что яростный, шипящий звук ливневого дождя стимулирует его мозговую деятельность — равно как и «Шторм» Вивальди.

Но вернёмся к действу. Оно начиналось с лёгкого постукивания по столу. Кромин откидывался в кресле; фигура его фиксировалась на трёх опорных точках: лопатках, крестце и локте правой руки — вторая свободно свисала вдоль кресла. Устроившись, он посылал собеседнику взгляд — сигнал говорить — и начинал постукивать пальцами по столу. Мерно, ритмично, словно выплясывая колдовской танец.

Собеседник, изрядно поёрзав, начинал рассказ. В большинстве случаев по классике: женщины — о личных проблемах, мужчины — больше о делах. Дела были разные: работа, бизнес, купля-продажа, переезды, делёж имущества. Объединяла всех общая тема — здоровье. Мужчины говорили о нём неохотно, женщины смаковали, не упуская ни единой мелочи. Кромин слушал рассеянно, собеседник начинал нервничать, запинаться, терять мысль. И вдруг — словно стрела в цель — уточняющий вопрос. Это обескураживало и восхищало говорившего. Значит, его слушают внимательнейшим образом и, скорее всего, помогут. Или утешат, в крайнем случае.

Общий же фон разговора со стороны воспринимался как однотипная мелодия (партия клиента), исполняемая на дудке-сопилке: ду-ду-ду, ту-ту-ту, бу-бу-бу. Время от времени в эту мелодию вклинивались мекающие и тыкающие звуки (партия Кромина): «ага», «угу», «ыгы», «м-м-м», «ум-м-м».

Проговорив таким образом час или полтора и получив пакет утешительных рекомендаций, клиент уходил, весьма довольный визитом и не жалея о потраченных деньгах.

Кромин, учтиво проводив его до дверей, ещё более удобно раскладывался в кресле и устремлял взгляд-вопрос уже к помощнику:

— Что скажете?

— Ну… — начинал в свою очередь мямлить тот. — По всему видно, что человек внимательный, обстоятельный, спокойный…

— Не то, — прерывал его Кромин. — Как вы соотнесёте то, с чем он пришёл, и манеру его разговора?

Помощник пожимал плечами, изображая глубокое раздумье и капитуляцию перед Мастером.

— Он хочет открыть собственное дело. Но он его не откроет. Вернее, не сможет им управлять. Вы слушали, как он говорил? Не умел вычленить главное от второстепенного. Речь лилась монологом ab ovo. И всё намешал в кучу: и как мечтал с детства заниматься чем-то творческим (при этом не уточнил чем — просто творческим, неважно — мыловарением или сочинением стихов к празднику), и как ему не давали развиваться, и как родители были против, и как жизнь не баловала, и всё в том же духе с энным количеством подробностей и образов. За ними терялась нить разговора. Это не годится для дела. Потеряет и силы, и средства, и отношения с людьми. Витает в облаках прошлого.

— Но тогда это верный путь к сочинительству. Значит, всё верно — встал на творческую стезю.

— Смотря какое сочинительство. Поэзия — отдельная статья. Нужно с этим родиться, иметь безошибочное чувство ритма и рифмы. Если мемуары или нечто вроде потока сознания, в котором он будет себя чувствовать как рыба в воде — тогда да. А для обычной сюжетной вещи нужно математическое умение обозначить главное, выстроить архитектуру будущей работы. Художник сразу должен видеть в хаосе систему, иначе — всё прахом!

— Но…

— Никаких «но»! Хороший садовод обрабатывает почву — она жёсткая, твёрдая, неподдающаяся, но он усмиряет её шаг за шагом. И когда он бросает в неё, укрощённую, политую в прямом смысле слова его потом и кровью, семена, то видит перед собой уже не голую чёрную землю, а густой изумрудный газон. И неважно, что такого газона ему ещё надо дожидаться не один год. Он видит его с самого начала.

А этот — нет. Как он играючи перескакивал с одной темы на другую, громоздил сравнения, приплетал ненужные детали. Он даже не в поиске, он бродит впотьмах. Кстати, обратили внимание на то, как он время от времени поводил вокруг себя руками, словно ощупывал предметы?

— Нет, не заметил.

— Зря. Надо обращать внимание на всё, но делать это незаметно.

— Что вы ему посоветовали?

— Заняться садом. Если нет своего участка — развести сад на балконе. Нет балкона — высаживать комнатные цветы. По тому, как человек относится к земле, можно судить о его культуре. А по тому, как он работает с землёй, сразу понятно, видит ли он слаженное целое или нет. Для успешной работы — это главное.

— И как он отреагировал?

— Был озадачен, но заинтересован. По-видимому, он воспринял мои слова как возможность открыть своё дело, то есть небольшой флористический магазин. Это ошибка. Он прогорит, потому что не видит цели. Вначале надо научиться работать