Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

обиду я увидел в её добрых и ласковых глазах, что мне стало жутко. Сильного человека можно обижать сколько угодно, его сила выше обид, они для него как комариный укус, но бойтесь обидеть слабого и тихого. Вот они в тлеющей боли своей не простят никогда. И, заметьте, ни разу в своей речи она не назвала мужа по имени. Только по фамилии или «мой муж».

И ещё я с тоской думал, что мне представить редактору. Ведь дураку было ясно, что интервью, или — скорее — исповедь вдовы, ни для какой хвалебно-памятной статьи не годится. А вдова всё говорила, ей, кажется, безразлично было, для чего я здесь.

— Из своей чертёжной конторы он тоже ушёл. Сказал, что нам его гонораров и каких-то отчислений с продажи книг и творческих встреч хватит. Это было, конечно, глупостью. Иногда, действительно, в доме появлялись деньги, и немалые. Но это было всё ненадёжно. Они исчезали так же быстро, как появлялись. О том, чтобы я устроилась на работу, не могло быть и речи. Чимара почему-то считал, что жене художника (таковым он себя величал) надо быть музой, хозяйкой литературного салона, мило улыбаться гостям, разливать чай, поддерживать светскую беседу, а работа, приносящая деньги — фи, как это неизящно… Иногда мне казалось, что я ненавижу его… Но — всё же проклятая бабья жалость — когда я видела его обезоруживающую улыбку и слышала вот это: «Мунечка, а у нас есть что пожевать?», я готова была шить ночи напролёт, чтобы принести в дом лишнюю копейку, или отдать все отцовские сбережения, чтобы Чимара не отказывал себе ни в чём. Что? Да, я неплохо шила, у меня даже появились заказы, но я скрывала это от Чимары: муза не должна заниматься тяжким трудом!

К нам зачастили его друзья. Тоже литераторы, творческие люди, так сказать. Один из них — я бы назвала его Прислушивающимся — всё время как бы к чему-то прислушивался, то ли внутри себя, то ли вовне. Прислушиваясь, ел за троих и всё равно был вечно худ и голоден. И ходил чуть ли не в последнем тряпье: линялой мятой рубашке, драных брюках, дырявых носках, лохматый, небритый. Не знаю, был ли действительно не от мира сего или старательно изображал из себя такого, но смотреть на него было неприятно. Однажды я предложила Чимаре купить ему одежду, так муж мой потом со мной полдня не разговаривал: «Ах! До чего же ты приземлённая и меркантильная. Неужели ты думаешь, что он возьмёт наши подачки? Это его оскорбит!» Ну, и всё в таком же духе на десять минут речи. Я промолчала, но почему-то мне кажется, что всю нашу новую одежду он принял бы с бо-о-ольшой радостью.

Второй мне нравился больше. Тоже был худой, одевался без лоска, но при этом не выглядел неряшливым, скорее — неприкаянным. Всегда вежливый, предупредительный, бросался ко мне, чтобы помочь, если я с подносом в комнату входила. А мой муж его отличал больше, чем других. Ему первому декламировал части из будущей поэмы, которая должна была быть вершиной его творчества. А поэма всё не двигалась. Месяц за месяцем, год за годом. Какие-то стихи писал, публиковал, его хвалили, но вот поэма — «сердце моё», как он говорил, не двигалась. Я по наивности, думала, что сердце его — это я.

А однажды этот второй — Неприкаянный — улучил минутку, когда мой вышел из комнаты и шепнул мне:

— Постарайтесь убедить его, чтобы он оставил эту затею с поэмой. Или пусть поменяет в ней всё. Вообще всё: структуру, тему, сюжет.

— Вам что-то не нравится? — спросила я его.

— Не в этом дело, — замялся он. — Понимаете, ваш муж очень талантливый, но для того, чтобы создать поэму, какую он задумал, одного таланта мало. Нужно ещё что-то, сам не знаю, но чувствую — надо ещё что-то. Может быть, чувство меры.

Странный он был, Неприкаянный. Но глаза у него были хорошие. Печальные. Такие глаза бывают у людей, которые чувствуют боль другого человека и не знают, как помочь.

Третий был балагур и пьяница. Если с Прислушивающимся было непонятно, делает ли он вид или на самом деле такой «неотмирасегойный», то этого я трезвым не видела никогда. Но меру свою знал, во злость никогда не напивался. Всегда весёлый, песни пел, стихи на ходу сочинял, шутил без конца. Его так и называли «Экспромтщик». Были ещё и другие, но их я не запомнила. Все на одно лицо — тоже творцы…

А потом появилась Она. Как я потом узнала, была бывшей подружкой Экспромтщика, он и познакомил Чимару с ней. Яркая, броская, ничего не скажешь. И тело богатое: пышногрудая, узкобёдрая, высокая, с кошачьей грацией. Уж, что греха таить, я, женщина, и то любовалась ею.

Мой пропал из дома на месяц, а потом вернулся, как нашкодивший кот, стал просить прощения и говорить, что я должна его понять и простить, потому что ему необходимо были новые впечатления, что он художник слова, и ему для вдохновения, для работы над поэмой нужны страсти.

Я слушала его внимательно, и — честно — ничто не шевельнулось во мне, кроме жалости. «Э-э, — думаю, — видно, не ладится у тебя с поэмой, и ты это очень хорошо чувствуешь, поэтому и пытаешься спрятаться за какие-то демонические страсти, впечатления, вдохновения. Всё это самообман. То ли ты выдохся, друг мой милый, то ли взялся за гуж, который тебе не под силу, но не получается у тебя создать то, на что замахнулся. А человек ты самолюбивый, слабый, горячий и не без искры Божьей, поэтому и тяжело самому себе признаться в бессилии».

Думаю так, а сама спокойно отвечаю: «Хорошо, будем делать вид перед людьми, что ничего не произошло, но жить с тобой отныне как жена не буду. У нас есть разные комнаты, вот и разойдёмся по ним тихо и мирно. Но разбазаривать тебе наше имущество, а вернее то, что оставил мне в наследство отец, не позволю. Буду выдавать тебе определённую сумму на расходы, но не более. И постоялый двор из нашего дома делать больше не дам».

Сказала и сама удивилась своему безразличию. Спросите, зачем нужно было жить с ним так долго, а не развестись сразу же, как он начал выкрутасничать? Не знаю… Слаб человек, и много в нём всего намешано, подчас самого противоречивого. И я не исключение…

При этих словах Кромин победно взглянул на собеседника, мол, не забывай трёх китов моей философии: