Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

— Вы бы слышали, какая филиппика обрушилась на меня. Девятый вал гнева и ярости! Я и корова бесчувственная, и мышление у меня торгашеское, и мозги у меня куриные, и что ему вообще от меня ничего не надо, что он лучше умрёт на паперти, как нищий, но гордый художник. И слюной брызгал, и по столу колотил, и за волосы хватался. Потом демонстративно хлопнул дверью в зелёную комнату и всю ночь там что-то делал, ходил, стучал, рвал бумагу. Наутро, бледный и всклокоченный, промчался мимо меня и ушёл из дома. Я позавтракала и заглянула в зелёную комнату. На полу повсюду валялись клочки бумаги. То ли поэму изорвал, то ли ещё что… Я подмела, прибрала всё, чтобы чисто было к его возвращению. В том, что он вернётся, я не сомневалась.

И он вернулся через десять дней. Тихий и какой-то прилизанный. Спросил, есть ли обед. Это было излишне, он знал, что свежий обед в нашем доме есть всегда. Мы сидели вместе за столом в гостиной, и он говорил мне, что многое понял и пересмотрел в своей жизни и отказался от мысли писать поэму, которая вымотала из него все жилы. И что теперь его мечта — жить со мною в нашем доме и радоваться каждому дню, сколько хватит жизни. Я верила ему, но знала, что это неправда. Я слишком хорошо знала своего мужа: таким, как он, легче отказаться от жизни, чем от упрямой мечты.

Знаете, есть мечты как небесный свод, они возвышают человека и делают его жизнь прекрасней. Есть злые мечты, они бывают у злых людей. А есть такие, как у моего мужа — они как рак вгрызаются в сознание, и мучают его, но человек не может от них отказаться, как бы ему этого не хотелось.

Поэму он и вправду забросил. Стихи, правда, продолжал писать, но о поэме не было ни слова. И друзья его больше к нам не приходили. Передал ли он им мои слова, или они сами как-то от него отпали — не знаю, но только в доме у нас стало тихо и как-то очень чисто и светло. Особенно в зелёной комнате: она прямо-таки светилась чистотой, не то, что раньше.

Потом уже мне сказали: человек перед уходом прибирается. Наводит, так сказать, порядок в душе своей и в доме. Не знаю, может быть и так. Но Чимара никогда не был таким просветлённым и чистым, как в последние дни. Даже глаза его… словно их изнутри промыли, мерцали, как изумруды.

Это был тёплый день. Я дремала на тахте, а он вышел ненадолго прогуляться. Потом мне позвонили и сказали, что нашли его сидящим на скамейке в парке. Он улыбался, будто уснул с улыбкой на лице.

В день прощания в ритуальный зал пришли его друзья. Все, кто когда-то был у нас. Прислушивающийся был ещё более косматым, чем всегда, Экспромтщик… даже не знаю, как сказать. Мне кажется, что, если бы не серьёзность момента, он бы и тут отпустил какую-нибудь остроту. У него выражение лица менялось, как картинки в калейдоскопе. А Неприкаянный плакал, как ребёнок.

А я ругала себя. До чего же стала бесчувственная, меня ничего не трогало. Я понимала, что вижу мужа в последний раз, что никогда больше не услышу его голоса и всё-таки ничего не могла с собой поделать.

А потом кто-то тихо заиграл 20-й ноктюрн Шопена. И это было так прекрасно и высоко, что слёзы сами нахлынули и растопили меня. В этот момент я простила Чимаре всё: и его выкрутасы, и дерзости, и измены, и его нелепые мечты — словом, всё. Простила и отпустила.

В конце концов, может, не такая жена нужна была для творческого человека. Я как-то прочла стихотворение одного известного турецкого поэта (хорошо, что Чимара до этого не дожил. Он считал, что его жена должна читать и восторгаться только стихами своего мужа). Стихи были о каком-то голубоглазом великане, который полюбил маленькую простую женщину. И эта женщина мечтала о маленьком простом счастье. А великану стало тесно в её мечте и ушёл в большой мир. Может, Чимаре было тесно со мной. Кто знает… Но я старалась дать ему то, на что способен простой маленький человек.

Потом я поставила ему маленький памятник. На зелёной мраморной плите высечена чайка в полёте, лист бумаги и перо. Бумага и перо — понятно — атрибуты пишущего человека. А чайка — символ мечты, которой он так и не смог достичь.

Она умолкла. Я поразился, как точно она смогла уместить весь свой рассказ в два часа. Я окончил писать, она посмотрела на мои записи равнодушно и сказала:

— Правьте в журнал, как сочтёте нужным. Мне больше нечего добавить.

— Вам принести экземпляр журнала со статьёй? — спросил я и тут же понял, что сморозил глупость.

Она посмотрела на меня жалостливо, как на умственно отсталого.

— Нет, — голос прозвучал тихо, нежно, но так же твёрдо. — Мне не нужно.

Я вышел на улицу и вдохнул свежего воздуха. Так глубоко, насколько позволяли лёгкие. Мне стало легче. Я знал, что больше не вернусь в этот чистый пустой дом, в котором живы лишь воспоминания.

Всю ночь я переписывал для редактора её исповедь. В моей версии Леонид Чимара предстал возвышенным, благородным талантливым поэтом, безмерно чтящим свою семью. Редактор остался очень доволен. В номер статья пошла под названием: «Навсегда в нашей памяти: Леонид Чимара». А подзаголовок: «Воспоминания вдовы поэта».

— А её исповедь — вот она, — Кромин похлопал по увесистому пожелтевшему свитку. — Храню, как самое дорогое. С неё и началась моя практика психолога. Именно она открыла мне истину: всё существует только в противоречии, только в полярности. В любви и ненависти. Но только самое сильное противоречие может породить настоящую гармонию. Вы понимаете меня?

— Нет!

— Что и требовалось доказать! Мой тезис, ваш антитезис! Но есть надежда, что когда-нибудь придём к гармоничному синтезу!

Труды и отдых Кромина

Суждения психолога Кромина зачастую были парадоксальны. Но одним из его бесспорных талантов было умение точно определять пригодность человека для того или иного дела. Ему достаточно было десяти минут беседы, чтобы понять, кто перед ним: творец, служака или ремесленник. Он впивался в собеседника странным взглядом: так обычно смотрят люди, изображающие предельное внимание, но при этом думающие о своём. Собеседник подмечал этот якобы отсутствующий взгляд,