Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

Героиню Достоевского Лев Витальевич возненавидел, как кровного врага. Как кровопийцу, изуверски вцепившегося в его мозг. Тема её никак не складывалась, не ложилась на душу завмуза. А без темы главной героини рассыпался весь спектакль. Тихо роптали актёры, в голос ругался режиссёр, ворчал завлит, поджимали сроки сдачи, а проклятая тема ускользала, словно играла с ним в прятки.

«Что мы имеем? — вспомнил завмуз школьные уроки физики. Итак, дано:

1. Мне не уснуть нормально (краткое забытьё не в счёт).

2. Г. Р., он же Ваня Грозный, дал на поиски темы неделю. Неслыханная щедрость!

Видно, выдохся в оре на последней репетиции. Следующая — завтра. Если я завтра не представлю варианты, то…

3. Я не буду дожидаться, пока меня отстранят от работы в «Идиоте». Уйду сам!

4. Если Ваня опять начнёт орать, напишу заявление об уходе.

5. Легко сказать! В этом театре с окончания консерватории прошла вся жизнь. И у меня не было счастья больше, чем работа над его спектаклями. Г. Р. - он хоть и скотина, но Богом поцелованная. Не хочет он Вайнберга, видите ли… А мне что делать?…

«Дано» есть. А решение? Никакого! Идиот!

Последнее слово Лев Витальевич произнёс вслух, почти выкрикнул, обращаясь то ли к себе, то ли к Г. Р., то ли к Достоевскому.

— Ты чего? — жена смотрела на него встревоженно. В её зрачках Лев Витальевич увидел себя, как в зеркале, всклокоченного, бледного.

— Ты на себя посмотри, — всплеснула она руками. — Не спал совсем?

— Спал! — уверенно соврал он.

— Светло совсем, — переключилась жена, — сейчас завтрак приготовлю. Ты что будешь: бутерброды, яичницу, кашу, йогурты?

— Огласите весь список, пожалуйста, — отшутился завмуз и с тоской посмотрел в сторону гостиной. За матовым стеклом её двери бесформенной грудой чернел рояль. Его отрада и Голгофа.

Впервые в жизни Лев Витальевич не знал, не чувствовал, как подступиться к теме. Он даже затруднялся дать определение героине. Все его существо, тяготевшее к людям мягким, покладистым, деликатным, отвергало Настасью Филипповну.

— Да что с тобой?! — голос жены зазвенел сердито. Он вздрогнул и выронил бутерброд.

— Извини. Ты что-то говорила?

— Здрасте! Я тут битых десять минут говорю, что собираюсь везти орхидеи знакомой биологичке, а ты не слышишь?!

— А что с орхидеями? — Лев Витальевич попытался изобразить на лице предельную заинтересованность, хотя никак не мог постичь увлечения жены этими странными, будто отлитыми из воска цветами. Ему по душе были розы и сирень, простые и милые цветы родной земли, а эти застывшие в воздухе, словно крылья мёртвых бабочек, новомодные растения вызывали у него тревогу.

— Да не пойму я. Какие-то кривые, косые, ломаные стали. То ли болезнь, то ли в земле чего-то не хватает, то ли не той водой поливаю. Да посмотри сам, хоть на что-то обрати внимание, тень ходячая!

И, отдуваясь, она притащила горшок с орхидеей. На светло-зелёном, изломанном под разными углами стебле качался маленький светло-жёлтый цветок.

— Такого быть не должно! — ткнула жена в стебель. — Это болезнь, чего-то ей не хватает.

— Кому ей?

— Может, не пойдёшь сегодня? — не на шутку встревожилась жена. — Ты сам не свой.

— Орхидее? — переспросил он и как-то странно скривился, сжал кулаки. Потом выпрямился и пружинящей походкой направился к роялю. Во взгляде жены полыхала тревога, но наученная семейным опытом, она знала: сейчас лучше не трогать.

«Изломанная орхидея, ломаные линии, — бормотал завмуз, — идёт, словно подносит себя, жёлтая, но не золото, а скорее лимонного цвета. Она?…»

Он боялся спугнуть это состояние. Оно подбиралось вкрадчиво, неясно, но он точно знал: вот оно, рядом. Он сейчас нащупает заветную тему, капризная Муза протянет ему клубок волшебных ниток, и он соткёт музыку. Спектаклю быть!

Когда-то ему, худенькому большеглазому мальчику, бабушка принесла свой дар музыкального чутья. Передала, как вторую свою драгоценность — первой была старинная золотая монета, что зашила она в уголок одеяльца новорождённого внука. От сглаза, на добро, на счастье. Хотя, почему вторую? Не монета, а голос, тихий дар Маим, и был самой большой драгоценностью. Алмазом, который ему, скромному завмузу, дано превратить в бриллиант. Расступитесь ломаные линии, откройте свою тему! Настасья Филипповна — изломанная, озлобленная чистая душа, какой ты явишься на сцене?

Сильные худые пальцы легли на клавиатуру. Одна за другой, теснясь и перебивая друг друга, набегали музыкальные фразы, отрывки, звуки. Они роились, путались, обрывались, но и создавали связи. И вдруг, словно по щелчку невидимого божества, обрывочные мелодии смолкли, и властно зазвучала одна — колдовская, страшная, прекрасная. Так в океане среди тысячи обычных волн вдруг невесть откуда возникает одна — огромная, отвесная волна-убийца. И невозможно предугадать её появление и бесполезно ей сопротивляться.

Лев Витальевич играл, закрыв глаза и откинув голову. Музыка лилась свободно, широко, словно вела за собой, открывая все новые переходы и репризы. Звуки, как по волшебству, соткали образ. Настасья Филипповна могла быть только такой: чёрное шёлковое платье звучало басово-глухими вздохами тубы, а тёмно-русые, просто убранные волосы — нежными переливами флейты. И наконец, глаза, темные, глубокие; задумчивый лоб и выражение лица страстное и как бы высокомерное — снова басы — туба и валторна. И над всем этим великолепием царствовал гобой — самый сложный из духовых инструментов и самый завораживающий с тревожным, колдовским голосом. Это она, его, уже не проклятая Настька, а Настасья Филипповна, Настенька — неприкаянная красота, погубленная и губящая.

«Есть!» — молнией прочертило мозг. Конечно, ещё предстояло разметить партии тубы, валторны и гобоя, все соединить, аранжировать. Но это мелочи, техника. Главное — есть тема.

Лев Витальевич почувствовал на губах солёный вкус и не сразу догадался, что это слёзы. Лицо его приняло решительное выражение. Тема готова, а если Г. Р. будет опять недоволен, он отстранится от работы в спектакле. Лучше ему всё равно не придумать, да и не хочется.

Он перестал играть, и некоторое время сидел, бросив руки на клавиши. На откинутой крышке отразилась темная тень. Ему показалось, что маленькая женская фигура в чёрном платье с надменным и насмешливым лицом порывисто поклонилась ему. Конечно, только показалось…

— Мой концертный костюм с бабочкой, — он изумился: настолько спокойно и уверенно прозвучал его голос. И тут же смягчился: — Пожалуйста.

Жена молча указала ему на заранее выглаженный костюм.

— Ты не пошла к биологичке? — спросил он, одеваясь. — А как же орхидеи?

— Завтра пойду, — тихо сказала жена. — Тебя когда ждать?

— Репетиция затянется, наверно. Ужинай без меня.

— А ты?

— Я поем, не волнуйся.

И вот ступени. Как нотный стан. Два лестничных пролёта по десять ступенек и ещё шесть