Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

В его повадках, неспешной поступи, движениях небольших рук, серых от непрестанного курения усах, в самой манере уютно расположиться в кресле, говорить низким тяжёлым голосом, словно пробуя воздух на вес, было что-то кошачье. Нет! Скорее барсовое!

Вальяжный барс — стареющий, но всё ещё роскошный, с щегольскими усами. Чуть утративший гибкость мышц и сухожилий, но сосредоточивший её во взгляде: мгновенном, цепком, молниеносном. Прыжок барса: живые, как ртуть, чёрные глаза вонзались в тебя, вбирали, поглощали, как большой шарик ртути поглощает мелкие. И всё! Ты становился частью его: мозгом, глазами, ушами, всем существом. Раздавался еле слышный довольный всхрап, маленькая смуглая рука вскидывалась, раскрывая пальцы наподобие цветка: моё! Мои владения! И ты подчинялся безропотно этому добровольному рабству, этому растворению в его барсовой сути, ибо вслед за этим начиналось волшебство.

Его работа не кончалась никогда. В ней не было ни пауз, ни выходных, потому что все впечатления бытия шли в дело. Самой своей профессией он был обречён на пожизненное участие в суде над самим собой. Он, частный педагог сценического движения и речи, был в ответе за своих учеников, потому что от него зависела их работа, их профессиональная состоятельность, их успех, слава и, может быть, сама жизнь: ведь артисты — люди впечатлительные: любая критика вышибает их из седла.

Да и люди ли они?… Ненадёжный материал, зыбкая человеческая глина, из которой можно слепить всё, что угодно: от благородной амфоры до кособокого горшка. Лишь бы гончар был Мастером.

Он был Мастером, умеющим работать с самым капризным и норовистым материалом — людьми. Он принимался за работу, когда было мало надежды сделать из них настоящих артистов, он трудился неустанно и бережно, творя им новую суть и вдыхая новую душу, и они покидали его крылатыми, радостными, смущённо-благодарными: неужели, неужели это они? Неужели их вчерашнее косноязычие, неловкость, угловатость спали с них, сбросились, как старая змеиная кожа? Да!

— «Не читки требует с актёра, а полной гибели всерьёз»[13]. Всерьёз! Поймите же это! — две маленькие руки взлетали вверх, пальцы складывались бутоном. — А вы говорите и двигаетесь так, будто вас без выходных гоняют на работу, держат без обеда и зарплату не платят. И все ваши мысли только о зарплате и об обеде. И не хихикать! Ничего смешного! Фр-р-р!

За долгие годы его работы учениками было затвержено: короткий, словно конский всхрап — учитель доволен; короткое, словно кошачье фырканье — сейчас разразится гроза. Горе тому, на кого обрушится! Минут двадцать негодующего монолога были обеспечены. Провинившемуся лучше было смиренно пунцоветь и сознавать свою ничтожность.

Откричавшись, Мастер закуривал сигарету и говорил более спокойно:

— Поймите, поймите же, что даже унылые мысли о беспросветности работы и невыплате зарплаты можно подать так, что зритель будет ловить каждое ваше слово, каждый вздох и восторженно аплодировать. Вот, ты, — кривой указательный палец вытягивался в сторону самого рослого и крепкого ученика, с чьим румяным обликом понятие унылых мыслей не вязалось по определению, — вот как ты выразишь унылость и беспросветность? Слушаю и смотрю!

Румяный здоровяк поджимал нижнюю губу, склонял голову набок и вперялся взглядом в пол. Так, по его мнению, выглядело уныние и покорность судьбе. Но со стороны казалось, что человек переел и его так распирает от сытости, что кровь прилила к щекам.

— Ха-ха-ха, — раздавался дружный молодой гогот. Мэтр тоже прятал улыбку в усы, но мгновенно по-барсьи вспархивал к «артисту».

— Одна! Одна фраза, — восклицал он страдальчески. — И больше ничего: «Новый год скоро». Всё! Но сказать её надо так, чтобы зритель почувствовал целую гамму эмоций: праздник на носу, а ему, кормильцу, не на что купить подарки семье, да и на продукты не хватит. Вполоборота, чуть сжав губы, как бы в себя, так, чтобы в голосе ощущались и боль, и горечь, и ещё не убитая надежда: может, ещё выправится положение. Ведь не может быть так, чтобы к празднику не выправилось. На то и праздник. Понятно? Пробуем.

Ученик поднимал глаза: в них была боль. Разом побледневшее лицо прочерчивали горькие складки: одна на переносице, другие сбегали вдоль щёк. Пышущий здоровьем юнец превращался в издёрганного жизнью мужчину; учитель довольно всхрапывал — урок был усвоен.

— Закрепи это в своей копилке памяти. Всё пригодится. Не проходите мимо ничего, запасайтесь впечатлениями. Я — вкрапление в ваше время, но сохранить его в себе можете только вы сами. И запомните: школа может и должна учить только традициям, новшествам научит сама жизнь. Закрепляйте традиции! И никогда не торопитесь. Festina lente — поспешай медленно! Да будет эта золотое изречение выбито на вашем сердце. Спешите, но не торопитесь, не мельчите. Что вы, например, видите сейчас в окне?

Ученики все как один обращали недоуменные взоры в окно. И дружно отвечали, что в окне они не видят ничего, кроме пейзажа глубокой осени с серыми линиями зданий и облетевшим мокрым тополем.

— Ничего подобного! — взвивался он. — Была летняя роспись — стала осенняя графика. Вникните в это! Пока не научитесь смотреть не только «на», но и «над» — не стать вам настоящими артистами!

Он выжимал все соки из учеников в прямом и переносном смысле: они уходили с его занятий в мокрых от пота одеждах, но задумчивыми. Неясное, непонятное ещё им самим чувство переполняло их: они ещё на шаг приблизились к разгадке тайны, имя которой — искусство. И в небо — блеклое, высокое, северное небо — рвались их души. В расточительный, блаженный творческий полёт.

Как он радовался, когда его ученики достигали успехов и славы! На каждом спектакле при аплодисментах, сквозь слёзы ревниво оглядывал зал: все ли хлопают, не обошёл ли кто восторгом его воспитанников. И только убедившись, что успех полный, вытирал лицо мятым платком.

Это была обыкновенная среда. Конец ноября.

— Сегодня занятия отменяются! — приветствовал он очередную партию учеников. Пять человек — три парня и две девушки — толпились на пороге, как застоявшиеся кони, и с изумлением разглядывали его, сияющего, гладко выбритого, в парадном костюме с тёмно-синим галстуком-бабочкой. Даже усы топорщились как-то по-особенному. Победно.

— У меня сегодня день рождения, — произнёс он торжественно. Взорлил чёрным глазом и мгновенно обмяк, стёк в бархатное кресло. — Будем пить вино и есть торт.

Царственный жест-полукруг — приглашение сесть.

Ученики поняли мизансцену, расположились на ковре у ног Учителя. Он всхрапывал, и в лице его цвело счастье.

Он был