Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

Он догадывался об этом, но не обижался. И твёрдо знал: с ним ничего не случится, пока он уверенно ступает по земле. А она, благодарная ему за труды, несла его легко, словно по воздуху.

Саженцы высадил полукругом, словно арку на земле нарисовал, перед которой плотной щёткой красовался газон. Ни цветов, ни злаков не сажал: должно было быть царство только рубиновой сливы.

В первый год укрывал от холодов, от ветра, гладил светло-серую нежную кору: поскорей бы выросли, только не погибли.

И зазеленел, вернее, зарозовел, а потом и закраснел сад в свой срок, в свой час! Обильно покрылся розовыми цветами, а потом и рубиновыми, пурпурными листьями. Но Георгию некогда было любоваться: надо было правильно обрезать, уплотнять крону, белить стволы и снова рыхлить землю, поливать, удобрять.

Он не скучал по людям. По его мнению, они только говорили без толку, жаловались на непрестанные болячки и мешали работать. Праздные соседи пытались сойтись с ним ближе, но поняли — бесполезно. Что возьмёшь с такого: не поохает, не повздыхает, не поговорит, только молчит, цедит себе что-то под нос, да в глазах тоска по работе. Отстали…

Зимой сад стоял грустный, тихий, но на сердце у него было спокойно: он всё сделал, чтобы деревья — сытые, здоровые — спали спокойно до второй весны. А там…

В мае бело-розовое сияние охватило сад. Все двадцать деревьев разом зацвели.

«Снился мне сад в подвенечном уборе», — усмехнулся Георгий. Нет, не снится — вот наяву земля его творит красоту, возносит ввысь душу.

Он поймал себя на мысли, что впервые при мысли о высоте ему не стало дурно. Не было этого жуткого холода в груди, возникавшего всякий раз, как он смотрел сверху вниз.

А в середине сентября ветки густо покрылись тёмно-красными удлинёнными плодами. Рубиновый сад на зелёной траве, сад в память матери, отдавшей ему рубиновые серьги — единственное богатство своей нелёгкой жизни — сейчас кланялся ароматными ветвями, благодарил своего создателя и труженика.

Урожай — полтора центнера нежной с кислинкой сливы — загляденье. Для первого раза — очень хорошо. Оделил родных, соседей, себе оставил на еду, на варенье, что похуже — на домашнее некрепкое вино.

Теперь можно отдыхать сливам до будущего года. Да и ему тоже. Только надо доделать работы в саду перед недалёкой зимой: земля безделья не любит.

* * *

В ноябре, перед его днём рождения, завыл ветер, неся с собой холод и морось.

…Он угадал бы этот звук из тысячи. Жалобный треск дерева: оно плакало, треплемое ветром.

Георгий вышел в сад. Тот распростёрся перед ним, словно прося защиты. Тонкая слива согнулась почти вдвое, ветки уперлись ему в грудь.

«Как девушка-невеста», — почему-то подумалось ему. Невольно вспомнились племянницы, уже вступившие в пору юности: они были крутобёдрыми, хорошо развитыми, с крепкими руками и ногами. Но он, сколько ни силился, не мог представить себе их невестами — нежными, тонкими, светлыми. А тут, деревце — переломить одной рукой можно, а сколько в нём силы. Стоит, гнётся, но не ломается.

«Милая, — подумал он с нежностью, — не бойся, я тебя в обиду не дам».

Сверху слетел уже сухой, твёрдый плод — видно, не заметили при сборе — больно ударил в лоб. Георгий чуть отступил и рассмеялся. Вспомнил мать: так она, бывало, стукала его ладонью по лбу, когда сердилась и хотела что-то втолковать.

Ему вдруг стало совсем легко и весело на сердце.

«Не сердись, — мысленно обратился он к матери. — Знаю, о чем просишь. Будет, кому твои серьги носить. И сад растить тоже будет кому. Я не стар ещё. Я успею».

Показалось только, что деревце выпрямилось, или на самом деле ветер стих?

Трудно сказать. В ноябре погода непредсказуема.

Декабрь: Светофор

Встречаться будут чудеса,

так запросто, в толпе прохожих,

и вдруг на музыку похожи

людские станут голоса.

Ива Афонская

«Праздник. Ощущение начала. Утро жизни. Жизнь должна начинаться с праздника или не начинаться вовсе. А как быть тем, для кого жизнь вовсе не сахар и не праздник?» Стоп! Так мысли заведут в тьму туманную… «Тумана вокруг тебя много», — вспомнила Лилия Ивановна глубокомысленную фразу из цикла передач «Гадалка». Вернее, не столько глубокомысленную, сколько изрекаемую с глубокомысленным видом.

«Хватит! — мысленно приказала она себе. — Праздник же. Рождество. А там и старый Новый год. Хоть их надо встретить нормально. Довольно уже того, что Новый год провела за столом, обжираясь и пялясь в телевизор. И куда столько наготовила и тогда, и вчера? Кто у тебя есть, Лилия Беломраморная?

Она усмехнулась. Лилией Беломраморной называл её муж. Когда-то в далёкую бытность с её мужем они, резвясь и дурачась, выдумывали друг для друга ласковые и милые прозвища.

От «зайчиков» и «котиков» новоиспечённый муж сразу решительно отказался и, не обращая внимания на Лилины возмущённые протесты, подвел её к зеркалу.

— Смотри, — голос его из вечно дурашливого вдруг стал серьёзным, — ну какой ты зайчик? Ты же Даная, Елена Прекрасная, Лилия Беломраморная!

Зеркало из нового мебельного гарнитура и впрямь отражало налитую красавицу с идеальной линией плеч и алебастровой кожей.

— Елена Троянская, — восхищённо выпалил он. — Ради такой и войну развязать не жалко. Понимаю Париса!

— Продолжай, — мурлыкнула польщённая Лилия. Но муж, то ли проникнувшись воинственным древнегреческим пылом, то ли приняв близко к сердцу уязвлённое самолюбие и душевную рану спартанского царя, у которого нагло умыкнули жену, помрачнел и добавил:

— Бедный Менелай! Я бы на его месте…

Судя по свирепому виду юного мужа, можно было бы предположить, что в Троянской войне не поздоровилось бы ни Парису, ни Елене, ни даже древнегреческим богам, которые, забыв всякий стыд, резво помогали любовникам, а не стояли на страже святых семейных уз. Да и сама Троянская война длилась бы не десять лет, как у Гомера, а гораздо меньше, будь на месте обманутого Менелая ретивый Лилин муж. А может, и вообще до войны не дошло бы…

Лилия Ивановна подошла к зеркалу. Чуть потускневшее, оно все же старательно отразило покатые опустившиеся плечи и желтоватую кожу с бесчисленными гречневыми крапинками. Вместо крепких и горячих мужниных рук, одно прикосновение которых успокаивало, вместо его музыкальных пальцев, скользивших от нежных ключиц к восхитительным бархатным холмам и — раз-два-три: чуть ниже, чуть выше! — словно исполняя бессмертный и вечно новый пассаж любви, вместо этого дивного торжества жизни, годы крепко и