Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

они станут только лет через пятнадцать, но в старшей — ах, как уже угадывался строгий холод и воля матери, а в младшей — эх… Одна сплошная улыбка, свет и сердечко нараспашку — вылитый сын! Во время болезни Сенина, они прибегали, ластились: «Деда, деда!» Их с трудом выдворяли из кабинета. Сейчас и они привыкли к его постоянному присутствию в доме, порой пробегали мимо него, поглощённые сиюминутными очень важными своими делами. Девчонки, девчонки, что с вами будет, какими вы будете? Изменитесь ли, обломает ли жизнь вас или, может, вы перевернёте мир? Кто знает…

«Шш-ш-ш…» — еле слышно прошелестело что-то.

— Что, Барон? Встаём?

— Мугу! — утвердительно муркнул кот. За окном разгоралось утро.

«Так всё же кто? Кто из семьи (Барон не в счет), из людей? — Сенин в тысячный раз задавал себе этот вопрос. — Кто из семьи оказался близок ему настолько, что вытащил его буквально с того света? Не уходом, не любовью, а манящей душевной близостью? Она словно мост, по которому можно вытянуть человека из преддверия смерти. Ибо человек уходит, когда ощущает свою ненужность. Так кто же? Жена, сын, дочка, невестка, внучки?» И, оценивая всё, с холодной ясностью понимал, что невестка! Она, как ни странно, была ближе ему душевно. Больше всех! Холод, созерцательность, воля как натянутая струна — не твои ли это качества, товарищ ефрейтор?! Видимо, Ирина тоже чувствовала родство душ: именно она дольше всех задерживалась около его кровати, с поразительным терпением исполняла капризы больного; ловкими, едва заметными, приятно холодившими движениями касаясь лица, брила его, умывала, читала вслух. От услуг сиделок Сенин категорически отказывался, проявляя несвойственный ему эгоизм. Ирине одной удавалось кормить его. Еда в первые месяцы была предписана диетическая, противная. Сенин с трудом сдерживался, чтобы не вырвать, жена плакала от отчаяния, сын и дочь уговаривали без толку, и только невестка методично, спокойно, сдержанно преодолевала эту задачу. Что-то особенное, древнее, скифское проступало в ней, когда она читала ему книги. Чётче обрисовывались сухие острые скулы, спина была натянута, как тетива лука, из притемья глазниц вырывался жёлтый тигриный взгляд.

«Воин, — думал Сенин, невольно любуясь ею. — Ей бы на коне скакать, побеждать тигриной отвагой или змеиным коварством, но властвовать. Недаром, сын будто заколдован. С такой и ворожбы не надо — сама колдовство, богиня!» Только невестке с её внутренним «Ахтунг!» дано было вызволить его из душевной неопрятности. В неё почти всегда попадает человек, уставший от борьбы с физическим недугом. Но, слава Богу, есть Ирина, змеиноглазая тигрица. С такой не расслабишься: огреет, как хлыстом, беззвучным «Ахтунг!», одёрнет и вновь поставит в строй. «Годен к службе, товарищ ефрейтор! Жизнь ждёт Вас!»

«Трак-так-так-так-так!» — шаги жены замерли около кабинета, и она тихонько поскреблась в дверь.

— Одиннадцатый час уже. Все уже разбежались — кто на работу, кто в школу, сад. Вставай, завтракать пора, лекарства принимать.

Сенин вышел из кабинета. Впереди него важно выступал Барон.

— Он опять спал у тебя, — вздохнула жена. — На грудь может перебраться, придавит, потом будешь жаловаться, что сердце не отпускает.

— Пусть спит, — коротко ответил Сенин, — он не мешает.

Жена хотела что-то прибавить, но махнула рукой и пошла на кухню, включила телевизор к началу любимого сериала. С экрана бодро грянули про бродягу, который тащился по диким степям Забайкалья. Заканчивался концерт какого-то народного хора, и звучала последняя песня.

— Мешает? — услужливо спросила жена, едва только он появился на пороге. Умывшийся, розовый после холодной воды, с каплями воды на висках, Сенин чувствовал себя бодрее. — Если мешает, я сделаю тише, сейчас всё равно закончится.

— Да ничего, — Сенин вспомнил, что коробка с лекарствами осталась в кабинете. — Сейчас вернусь.

Вслед ему пронеслось:

Идти дальше нет уж мочи,

Пред ним расстилался Байкал.

— Ну слава Богу, кончился концерт, — обрадовалась жена. — Сейчас сериал.

— Я в кабинет лучше пойду, — сказал Сенин. — Не буду мешать.

— Что ты, что ты? — машинально пробормотала жена. Взгляд её был прикован к начальным титрам на экране.

Сенин подхватил маленький поднос с завтраком, усмехнулся чему-то и прошёл в кабинет. Утро уже горело вовсю, и в окно рвалось бездонное, как Байкал, холодное синее небо.

Начинался новый день.

Ноябрь: Завтра

Илья Ильич Крюков, получивший своё имя-отчество в честь гончаровского персонажа, был начисто лишён его лени. Не роднили его с Обломовым и другие свойства. Крюков не был ни мечтателен, ни вял, ни апатичен. Его нельзя было назвать сгустком энергии, но у него была, что называется, сноровка к жизни. Практичный, немногословный, рукастый — всё в доме мог починить-построить и всему знал место, он и по земле шагал, словно матрос по палубе — немного вразвалочку, крепко упирая кривоватые ноги в почву. И та словно распахивалась навстречу его шагам — было в них что-то надёжное, устойчивое. «С таким хозяином, — скорее всего, думалось земле, — не пропадёшь, не сгоришь и не сгниешь ни за грош».

Единственное, что плохо: не в меру гневлив был Илья Ильич. Не дай Бог, какой непорядок в хозяйстве заметит зоркий не по годам глаз — быть беде! Летела наземь посуда, переворачивались столы и табуретки. Жена, привыкшая за долгие годы к таким сценам, переносила их кротко.

— Мой-то… опять куролесничает, — не без тайной гордости шептала она себе под нос. — Есть ещё сила, того гляди и меня побьёт.

За последними словами следовала полуусмешка. Замахнуться на восьмидесятичетырёхкилограммовую женщину с круглыми, как жернова, и такими же чугунными руками мог только бессмертный. Или очень наивный человек. Крюков не был ни вторым, ни тем более первым.

Поостыв, Илья Ильич закуривал и вполне миролюбиво объяснял причины своего гнева тем, что он и покойный отец его родились 2 августа, «когда Илья-пророк в небе на колеснице разъезжает, молнии мечет и громы пускает». Жена молча возилась у плиты, иронично усмехаясь по поводу «пускания громов».

У супругов Крюковых была дочь, в которой оба родителя души не чаяли и тешили себя надеждами, что выучится дочка в городе на ветеринара (почему-то им обоим в голову одновременно пришла эта мечта — «на ветеринара»), вернётся в посёлок, будет работать, а потом и Бог пошлёт хорошего человека, и будут они все жить в большом четырёхкомнатном доме с молодой семьёй и внуками и вместе будут собираться за круглым столом на большой веранде. И жизнь будет течь тихая, размеренная, как дыхание цветка, и тишину будет нарушать только разноголосица внуков да мерный ход стенных часов.