Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

«До-дак-до-дак, до-дак-дак-дак», — солидно простучали тапочки сына. Он первым выходил из своей супружеской спальни: на работу надо было идти рано. Сенин улыбнулся любяще. Хороший парень, умница, два института окончил, трудяга, а самое главное — правильный. С таким надёжно. И собой не дурён, и в обществе умеет себя держать, не скучный, а друзья его до сих пор молодожёном зовут. Влюблён до сих пор в Ирину, жену свою, и это после девяти лет брака. При этом не особо и подкаблучник. Словом, не муж, а подарок к 8-му марта, недаром тёща на него надышаться не может, а вот жена…

Сенин почувствовал лёгкий, но пока приятный холодок в сердце, повернулся на другой бок. Барон, спавший в ногах, вскинулся:

— Хорошо всё. Спи, — пробормотал мужчина. — Кот с полминуты изучал его пытливым взглядом, потом опустил мохнатые веки.

Сын был жаден до учёбы. Он учился всегда: если не читал, то что-то мастерил, выжигал, выпиливал, сажал, растил, ухаживал за зверями и птицами, играл на пианино. В 11 лет расплакался, когда мать не разрешила ему взять с собою на курорт «Илиаду» и «Одиссею». Огромный иллюстрированный том весил примерно с четверть пуда и занял бы половину чемодана. Сенин с трудом отговорил его от этой затеи, пообещав, что подробно перескажет ему сюжеты гомеровских поэм. Тогда он впервые почувствовал в сыне неуёмную страсть к моменту — если что владело им в какую-то секунду, он должен был достигнуть своей цели во что бы то ни стало. Затем страсть могла угаснуть, но сын оставался благодарен своему увлечению. Этим Сенин гордился в сыне, и этого же страшился. Он мог увлечься пустыми приманками, достигнуть желаемого, но из внутреннего благородства не оставить его потом. Чувствовала в нём эту черту и мать, и нередко слезливо жаловалась мужу, прося воздействовать на сына. Но Сенин, распознав в том редкостное благородство и упорство, угадал и запредельную ранимость души и молил судьбу, чтобы была благосклонной к сыну. Сенин не был набожен, но сын, первенец, был его слабостью, затаенной тревогой — и он просил высшие силы сохранить его от слишком больших потрясений и переживаний.

«Цкурт-цкурт-цкурт», — простучали каблучки невестки Ирины. Сенин внутренне подобрался и тут же одёрнул самого себя: «Вольно, товарищ ефрейтор! — Из армии он возвратился в чине ефрейтора. — Вы не на плацу, а в собственной постели! А это не сапоги генерала, а туфли вашей невестки!» И всё же перед Ириной он испытывал странное сложное чувство — уважения, смешанного со страхом. Впервые этот страх он почувствовал, увидев глаза своей будущей невестки, а тогда ещё девушки сына. Они были необычного жёлтого цвета, то есть настолько светло-карие, что на свету казались совершенно жёлтыми, тигриными. Ирина была прекрасно воспитанна, безукоризненно и скромно одета (правда, Сенин догадывался, что эта нарочитая скромность стоит больших денег — отец девушки занимал какой-то крупный пост), знала несколько языков. Кроме того, она была стройна, красива, от её облика веяло какой-то особой чистотой, но в то же время и холодом. Сенин даже сейчас поёжился под тёплым одеялом. Ирина напоминала ему ведущую некогда популярной телепередачи «Слабое звено», при взгляде на которую хотелось вытянуться во фрунт и крикнуть: «Ахтунг, ахтунг!»

Ирина никогда не выходила из комнаты неприбранной. Даже утренние халаты ладно и ловко облегали её фигурку, а тапочки вообще были отдельной песней! Невестка не позволяла себе ни мохнатых огромных кроликов и собачек на ногах, ни разношенных удобных резиновых тапок. Нет, у неё была настоящая домашняя обувь — изящные бархатные сабо на небольшом каблучке — малиновые, чёрные и синие. Она чередовала их по дням недели и считала, что женщина не имеет права появляться на людях без каблуков, потому что они держат фигуру и осанку в тонусе и не позволяют расслабиться. Жена Сенина внимала этим речам с лёгкой долей зависти, дочь — с безразличием, а сын… Впрочем, Сенин понимал, почему сын так очарован женой: в ней — на каблуках или без — угадывался стальной внутренний стержень, огромная направляющая сила, которой невозможно было не подчиняться.

Однажды Сенин проснулся ночью, вышел в коридор и замер. Он впервые не узнал Ирину. Она стояла перед большим зеркалом, как всегда, в аккуратном халате и синих сабо (интересно, как умудрилась пройти бесшумно?) и мазала лицо кремом. И богатые волосы её, обычно забранные в причёску или привольно лежавшие на плечах, сейчас были спрятаны под косынку. Голова от этого казалась странно маленькой на длинной красивой шее. Ирина услышала шум, повернулась, и Сенин на мгновение перехватил взгляд немигающих жёлтых глаз.

«Змея», — успел подумать Сенин, и в тот же миг картинка распалась. Ирина моргнула, улыбнулась, спросила, не хочет ли он чего-нибудь, и, получив отрицательный ответ, ушла в спальню. Сенин так и не заснул в ту ночь, пытаясь разгадать тайну под названием «Ирина», тайну неведомой души, живущей с ним под одной крышей, и чем больше думал над ней, тем больше убеждался в её непостижимости.

«Швох-шварк, швох-шварк-шво-о-х-х!» — длинно, словно лыжный след прошумели тапки дочери. Сенин усмехнулся. Вот уж кто действительно не заморачивался ни о чем! Как есть, встала, как есть, пошла. И плевать ей на то, как она выглядит — нацепит, что удобнее и вперёд! Дочь была отличницей на факультете журналистики, спортсменкой и даже красавицей — длинные баскетбольные ноги, золотистые волосы и голубые глаза. Правда, всем этим богатством пользоваться не умела: шагала, словно гвозди вколачивала, волосы — в небрежном пучке, на обветренном лице ни капли косметики. Она словно бравировала своей неженственностью. Сенин всё понимал: минимализм, стиль унисекс. Но всё же сердце тяготело к ухоженным женщинам в нежных платьях, с браслетками на приятно округлых запястьях и милой кокетливостью во взоре.

Дочери было интересно многое: теннисные корты, выставки, театры, походы, плавательные бассейны, концерты. Чтобы понять её, Сенину самому надо было шагнуть хотя бы на три десятилетия назад, стать молодым, сильным, пружинистым, ощущать тело не противным мешком костей, а сгустком горячей энергии. И печальная радость охватывала его при воспоминаниях о собственной молодости — яркой, безудержной. Да, прошла, но ведь была же… Но как же быстро прошла, пролетела, промелькнула… И, любуясь исподволь полумальчишеской грацией дочери, испытывал горькую сладость. О, не лети так быстро, жизнь, повремени ещё немного!

«Чы-ы-ыс, бырч, чы-ы-ы-с, бырч-бырч!» — проскакали тапки внучек — старшей восьмилетней Таты и младшей четырёхлетней Яны. Солидное «чы-ы-ыс» — это Татка, «бырч-бырч» — подскоки Яны. Глядя на них, Сенин думал, что взрослыми