Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

не спеша снял фартук, протёр руки спиртом и вышел из будки. Дверь закрывалась туго, в пазы замка въелась пыль. Он подумал немного, вернулся, снял со стены три выцветшие фотографии и положил их в карман.

На следующий день пыль снова закручивалась маленькими смерчами, и снова в будку сапожника все прибегали за «отдыхом мозгам». Никто и не заметил, что под потолком сиротливо поблёскивают три кнопки…

Будка Омана простояла долго. Вовремя в эксплуатацию был сдан дом, чьё строительство досаждало жильцам. Вырастали дети двора, обзаводились собственными детьми, старели их родители, а Оман неизменно открывал двери своей будки в девять утра и закрывал в семь вечера. По-прежнему высокий, худой, седой и молчаливый, он казался несокрушимой сторожевой башней, строгим ангелом-хранителем дома. К нему привыкли, как к чему-то незыблемому: если горит лампа в будке Омана, значит, всё хорошо.

Однажды лампа не зажглась, и будка была на замке. Не зажглась она и на следующий день. И послезавтра. А ещё через неделю пришёл какой-то мужчина, назвался родственником Омана, сказал, что тот умер, забрал из будки его вещи, и все фотографии и картины в рамках. Будка сразу стала коричневой, нежилой, и многие впервые заметили, что на пробках, словно тающая морская пена, проступила белая плесень.

Спустя некоторое время будку снесли. На её месте открыли сначала цветочный магазин, потом овощную лавку, и торговля в ней шла бойко. Многие жильцы сменились, и из новых уже мало кто помнил Омана.

А ещё через три года, летом, около бывшей сапожной будки появился очень старый, почти невесомый человек. Его бережно поддерживала под руку немолодая женщина.

Человек воззрился на овощную лавку, недоумённо посмотрел на спутницу. Она что-то спросила у торговца. Тот пожал плечами.

— Я не знаю. Вы лучше у стариков, кто здесь живёт, спросите, я тут недавно.

Женщина усадила старика на стул, около горы арбузов и прошла внутрь двора. Через некоторое время она вернулась с мужчиной лет сорока.

— Роман Ахтыров, — сказала женщина и вопросительно посмотрела на старика. — Верно, папа?

Старик кивнул и тонким, чуть хриплым голосом, словно слабослышащий, воскликнул:

— Друг мой, Роман Ахтыров. Он здесь работал.

— Мы из Германии только вчера приехали, — словно оправдываясь, сказала женщина. — Папе недавно исполнилось 89. Он упёрся, что непременно хочет повидать своего друга. Они когда-то вместе занимались лыжным спортом.

— Если вы о дяде Омане, то это, наверно, он, — протянул мужчина. — Я был подростком тогда. Все его здесь Оманом называли, потому что он многие буквы не выговаривал, даже имя своё. Получалось «Оман». Хороший был дядька. Слов попусту не тратил, а добрый. Сколько лет прошло, а те, кто его знал, до сих пор помнят. После него такая пустота осталась… Никто его не заменит.

Молодой торговец фруктами слушал внимательно, но потом отвлёкся и отошёл к прилавку.

— Умер? — безучастно спросил старик. — Жаль… Эх, Ромка, золотое сердце… Сколько нежности в нём было. Знаете, как он однажды человека спас на лыжне?

— Извините, — перебил мужчина, — я спешу. В квартире 45 живёт мой друг, его отец лучше знал дядю Омана. Если хотите, поднимитесь к нему, он из дома почти не выходит, будет рад гостям. Второй подъезд, третий этаж.

— Папа? — обратилась к старику женщина. Но старик, словно не слыша её, сидел на пластиковом стуле, покачиваясь от слабости и бормоча что-то о великой нежности, затопляющей сердце. Невесомые слёзы исчезали в морщинах его лица, а он слабо взмахивал рукой, словно пытаясь прогнать их. Потом тихо запел, и только прислушавшись можно было разобрать, что это песня, а не дребезжащее бормотание:

Когда мы уедем, уйдём, улетим,

Когда оседлаем мы наши машины —

Какими здесь станут пустыми пути,

Как будут без нас одиноки вершины…[9]

Звук его голоса таял в летнем мареве. Женщина молча слушала. Старик умолк, и только тогда она подхватила его под руку и помогла подняться.

— Идём, папа, идём, — приговаривала она. — Устали уже.

Старик безропотно шёл за ней, но на повороте вдруг обернулся.

— Ничего не осталось, — прошептал он. — Был человек, и словно смыло его. Как тень на песке — всё ушло, как будто и не было.

Слёзы опять мелким градом покатились по его лицу.

— Было, было, — успокоила его женщина. — Смотри, ты вспоминаешь его с нежностью, тот мужчина столько хорошего о нём сказал. Значит, не всё исчезло.

— Да? — с какой-то детской надеждой спросил он.

— Точно! — улыбнулась женщина. — Идём уже, скоро вечер.

День и правда близился к закату. Солнце сочилось лучами сквозь нагретый воздух, словно наносило на стекло зыбкий узор. Вот вспыхнули напоследок тонкие розовые линии, ещё миг — и распался узор. Воздух стал синим, потянуло вечерней свежестью. Две маленькие фигурки — мужская и женская — скрылись за поворотом.

* * *

…Крохотное воспоминание. Деликатное, как сентябрьское солнце, не требующее особого внимания к себе. Но отчего именно оно, тихое, лёгкое, как тень, так властно и неистребимо? Может быть, потому что только нежности дано выжить под грудою бед и лет, найти благодатную волглую почву в нашей памяти и озарить её мерцающим розовым светом?

Быть может…

Сентябрь: Обычный тбилисский день

Пятый день осени родился золотоглазым. Сентябрьское солнце процеживалось сквозь клёны и янтарным лучом струилось на землю. Янтарный свет ложился на стены домов, серые скамейки, поблёскивал в глазах уличных собак. И те словно таяли в этом свете: расслабленно вздыхая, подставляли солнцу лохматые животы, нежились. Воздух становился молочно-перламутровым, густым, ароматным, и со стороны могло показаться, что огромный добродушный великан в такт дыханию опускает и поднимает белые веки, а в рыжих глазах его вспыхивают золотые искры. Это был обычный тбилисский сентябрьский день. Золотой…

— Куда сегодня пойдём? — спросила Валя, и в глазах её были решимость и готовность к добру. Удивительное и не такое уж частое сочетание: постоянная и радостная готовность творить добро, нести его в мир легко и светло. Обременительным может быть только зло, добро должно быть лёгким, музыкальным, крылатым.

Я редко встречала людей, чей облик так ладно сливался бы с природой. Валя, казалось, была соткана из этого сентябрьского дня: золотом вспыхивали короткие светлые волосы, поблёскивали дужки очков, тёплым светом отливало жёлтое платье. И даже вопрос прозвучал так, словно его выдохнул ветер:

— Куда сегодня?

— В парк Муштаид, — в тон ей ответила я и прибавила вкрадчиво: — Понимаешь, Валюша, я столько читала у своего любимого Паустовского об этом парке, что дала себе слово: непременно