Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

— Не высовывайся в окно, Гутя, упадёшь. Кому сказала? — в голосе мамы нехорошие нотки. Сейчас влетит Гуте по первое число. И всё-таки это самый родной в мире, уставший, строгий мамин голос.

— Мама, а у нас всегда такие звёзды? А они везде? — Гутя подходит к маме.

— На себя посмотри. Как ты растрепалась! Сорванец, а не девочка. Принеси гребешок.

— Не надоооо! — Этого пыточного деревянного зубастого орудия трёхлетняя Гутя боится как огня.

— Надо! А то ночью волосы спутаются, и завтра будешь лохматая, как Бобик. Но он собака, с него не спросится, а на тебя пальцем во дворе будут показывать: «Смотрите, какая неряха идёт». Ещё и меня заругают, скажут: тётя Марина за дочкой не смотрит. Ты этого хочешь?

Этого Гутя, конечно, не хочет. Беспородный шестимесячный Бобик недовольно трясет ухом. По его мнению, он не лохматый, а солидный, уважающий себя пёс средней пушистости.

Мамина рука легко водит гребешком по Гутиным волосам, пока они не превращаются в сплошной золотой поток.

— Красавица моя! Как шёлк золотой волосы, — улыбается мама.

— Как у тебя? — голос Гути требовательно-настойчив. Самое лучшее может быть только у её мамы, а раз Гутя её дочь — то, значит, у неё должно быть всё мамино. Хотя волосы у мамы совсем белые. Но это ничего, у Гути тоже будут такие!

— Нет, доченька, как у папы, — шепчет мама и почему-то смотрит на звёзды. А они, бесстыжие, так и манят, так и дразнят наливным своим звёздным соком…

Но Гутя не слышит маминого шёпота и не чувствует, как мама относит её в кровать. Гутя уже спит сладким детским сном.

* * *

— Мама, а почему мы уехали из нашего города? — Семнадцатилетняя Гутя теребила синюю ленту в косе.

— У нас ведь был такой красивый дом, рядом была речка, горы, лес, а какие звёзды! Я помню! Зачем нужно было переезжать в эти цементные джунгли и ютиться втроём в однокомнатной квартире на окраине? Здесь из окон только ржавые трубы видны!

— Потому что эти трубы и этот цемент милее мне тех звёзд, — Гутя впервые услышала мамин голос таким хриплым. — Потому что они и забрали твоего отца. Тоже всё повторял, что нигде нет таких ярких звёзд, как в его родном городе. Восторгался ими, цветами ночи называл…

— Что-о-о?!!

— Сядь. Ты спросила — я отвечу. В конце концов, ты имеешь право знать.

* * *

Мы встретились до войны, а поженились уже после неё. До войны у него были золотые лёгкие кудри, точно как твои, а у меня были длинные каштановые волосы. После войны и у меня, и у него волосы стали почти белыми, а нам было всего по двадцать шесть лет. Всё, как в стихотворении Рождественского: «Видно, много белой краски у войны».

До войны это был здоровый парень, широкоплечий, румяный, имел первый разряд по плаванию. После войны вернулся с туберкулёзом, худой, бледный, но крепкий, словно из одних жил сотканный. Никому в обиду не давал ни себя, ни меня.

Поженились мы, и нам от завода выделили комнату в общежитии. Её я сама обустраивала, мебель, утварь нехитрую расставляла. Отцу категорически запретили тяжести поднимать. Не больше полкилограмма, да и то недолго. От малейшего напряжения могла хлынуть горлом кровь.

Жили мы небогато, конечно. Помощи никакой, родители в войну погибли. Но потихоньку пошёл на поправку, даже на щеках румянец появился. Хотя, может быть, это туберкулёз марафет ему наводил…

Мать замолчала… Потом, словно очнувшись, заметила:

— Зиму очень любил. Говорил, что зимой звёзды особенно яркие и свет их отражается на снегу.

Я уже тебя носила. Отец радовался, сына ждал, сам купил ванночку, кроватку смастерил, коляску разрисовал голубыми цветами.

В тот год зима затянулась. Двадцать третьего марта выпал снег, какого не было в последние десять лет. Помнишь наш дом?

Гутя, вся превратившаяся в слух, едва моргнула.

— Дорожку, которая вела от калитки к крыльцу? Так вот вся она стала снежным туннелем. Снега навалило так много, что пришлось лопатой прорубать проход. Дорожка и без того была довольно длинная. А тут получилось что-то вроде узкого туннеля со снежными стенами. Но, по крайней мере, хоть из ворот можно было выйти: на улице-то уже дворники расчищали.

Устали мы страшно. Отца я к лопате не допускала, но он всё равно бросался мне помогать. Справились как-то, но тяжело пришлось очень. К счастью, такого снегопада уже не было. Но март в наших краях — коварный месяц.

И тут, как на грех, сообщили мне, что от завода нам, как молодой семье, ожидающей прибавления, выделен мешок картошки. Радость, конечно.

Оделись мы с отцом, и пошли по этому туннелю как две матрешки. Он в своей военной шинели, и сверху я его ещё широким вязаным шарфом обмотала, чтобы не простыл, и я — пальто, пуховая шаль под ним, на голове беличья шапка, а поверх неё ковровый платок. Всё, кроме пальто — подарки отца. Баловал меня…

Потащили мы нашу картошку, трюх-трюх, к автобусу, потом выволокли мешок — и к дому. Тащила я больше, а отец шёл сзади, подталкивал ногой, и губы у него были сведёнными в ниточку и совсем белыми — так ему было больно, что не может мне помочь. А кого на помощь позовешь? После войны все по своему горе мыкали. Мне ещё повезло, у меня муж рядом, а другие надрывались одни…

И вот дошли мы до дома. Друг друга подбадриваем: ещё шажочек, ещё немного — и уже дома, картошки наварим, дома солёные огурцы есть, масло, пирушку устроим, чаю потом напьёмся вдоволь.

А туннель узкий, как гроб. Вдвоём никак не пройти. Только поднять мешок и идти — один впереди, другой за ним. Тогда Валерочка скинул шапку и говорит: «Не могу. Что хочешь делай, но не допущу, чтобы беременная женщина мешки таскала». Поднял груз и пошёл вперед. Я за ним.

Прошёл полдороги, положил мешок на землю, сказал: «Сейчас, чуть отдохну, и пойдём дальше».

Я осторожно обошла его и стала подталкивать мешок ногой, понемногу продвигаться вперед. И вдруг слышу за спиной странный звук. Так журавли порой кричат: «Гурлык, гурлык».

Обернулась и вижу: стоит твой отец, шинель нараспашку, шарф на земле, голова опущена, руками упёрся в снежную стену, а на неё кровь хлещет. Лёгочное кровотечение. Нельзя ему было тяжесть поднимать, и мы вдвоём не сообразили, бросить этот проклятый мешок у калитки и понемногу картошку перетаскивать в дом.