Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

Островком не тишины (о ней не могло быть и речи), а какой-то заглушки, была будка сапожника в конце дома. Стены её были обиты винными пробками, видно, хозяин будки знал, что пробка, как никакой другой материал, приглушает звуки. Неизвестно, сколько он в жизни опустошил бутылок или специально коллекционировал, но маленькими пробочными цилиндрами было покрыто всё — от пола до потолка. Пробки были уложены ровными рядами и смотрелись, как солдаты на параде. Просветом служил небольшой квадрат окна, забранный сетчатой решеткой.

Вообще, и сама эта будка — с её решёткой в виде ромбов на старинный манер, пробками-солдатами, сапожным верстаком, скамьёй, накрытой зелёным ковролином, многочисленными чёрно-белыми фотографиями и маленькими пейзажами в рамках, ходиками и табличкой с надписью «Соблюдайте тишину» — казалась сундуком-самолётом, почему-то приземлившимся на нашей улице. Бессменным пилотом этого волшебного сундука был седой, очень молчаливый человек — сапожник Оман. Так его все называли. Он шепелявил и картавил так сильно, что не мог выговорить своего имени — Роман. Получалось нечто вроде «Хоман» или «Оман».

Более спокойного и невозмутимого человека трудно было себе представить. Казалось, он был напрочь лишён эмоций.

Сколько себя помню, он никогда никому не отказывал в починке обуви: брал за свою работу копейки, а детские сандалии и вовсе мастерил бесплатно. По его мнению, назначать плату своим, которыми он считал жителей дома, было неприлично. На все уговоры и попытки заплатить больше ответ был один: он поднимал на собеседника желтоватые глаза и очень убедительно говорил «нет». Услышать это от него, почти не размыкающего уст, было равносильно окончательному вердикту. Клиенты вздыхали, хлопали Омана по плечу, забирали свою обувь и… не уставали благодарить небеса, пославших им такого совестливого, не алчного и спорого ангела дратвы, кожи, подмёток и клея.

Работал он ловко — чиненое им служило долгие годы. И редко работа его была долгой. Разве только когда заказов было много. Принесут ему обувь, он повертит её в руках и взглядом укажет клиенту на скамейку — «подожди». Через полчаса ботинки или туфли — как новые: крепкие, прошитые, начищенные до блеска. Клиент в это время просто отдыхал: слушал приглушённый стук ходиков, рассматривал фотографии на стенах, изредка спрашивая: «А это кто?» и получал краткий ответ: «Мама», «Отес», и «Так п'хосто».

Под категорию «Так п'хосто» подпадали три выцветшие фотографии под самым потолком. На них с трудом можно было различить смеющихся людей в зимних спортивных куртках и шапках. Разглядывать фотографии пристально было лень.

Но в этот покрытый пылью день — когда меловой дребезжащий смерч носился по улице — из будки Омана уходить не хотелось. У неё был только один недостаток — слишком мала. Поэтому спасались в ней по очереди — все жильцы, которых судьба застигла дома, кто не убежал на дачи, не поехал в гости и вообще не улизнул под каким-то предлогом.

Кому из посетителей пришла в голову мысль дотянуться до побелевших фотографий и дотошно их рассматривать, неизвестно. Но этому «следопыту», видно, очень не хотелось покидать спасительную будку. Он вглядывался в одну из фотографий с рвением гончего пса и не замечал, что лицо Омана становилось угрюмым и ещё более замкнутым.

— А! — воскликнул «следопыт» с облегчением и ткнул пальцем в центральную фигуру. — Это ты?! Я узнал!

И захлопал в ладоши. Радость «узнавания» была велика.

— Но как ты изменился! Тут такой молодой, весёлый! Это где? В горах? Ты что, на лыжах ходил? А это рядом кто? Друзья? Какие горы?

Оман молчал. Сделал вид, что не может ответить, потому что держит в зубах гвозди, и только дёрнул плечом. Тревожно стучали ходики, но стук их приглушался пробкой. «Следопыт» не унимался.

— А! Сколько лет рядом живём, а я даже не знал, что ты в горы ходил. Мой племянник тоже когда-то лыжным туризмом увлекался. Правда! Даже какие-то награды и значки получал. Но однажды ногу сломал неудачно, скатился куда-то, не видно его было, на снегу лежал. Хорошо, какой-то турист рядом оказался случайно, вытащил его. На себе выволок, представляешь? Ангел, а не человек, мы так считаем. Повезло племяннику. Потом мы хотели этого человека найти, поблагодарить, но не смогли. Нам сказали, что он травму получил: пока дотащил племянника, сил не осталось. Сидел с высунутым языком, как пёс, не мог никак отдышаться. И случайно прикоснулся языком к железу. Пол-языка как подрезало. Потом вылечили, конечно. Но он ушёл из спорта. Так мы его и не нашли. А племянник потом долго с воспалением лёгких лежал, выздоровел и, негодник, снова сказал, что в горы идёт. Но тут уже мать в ноги ему кинулась, умоляла, плакала. Хорошо, за ум взялся, больше в горы не ходил, остепенился, семьёй обзавелся. Уф-ф, негодяи, людям покоя нет — последние слова относились к особо сильному буравящему звуку на улице.

— Тай шуда, — тихо сказал Оман и протянул руку за фотографией. «Следопыт» не услышал его и продолжал разоряться по поводу негодяев-строителей. При очередном сильнейшем «Дж-з-з, др-р-р-р!» он выронил фотографию, выскочил на улицу и стал что-то яростно кричать рабочему в оранжевой куртке. Тот ответил не менее гневно, и перепалка завязалась. Со стороны это выглядело комично: два толстеньких маленьких человечка поносят друг друга на чём свет стоит, а белая пыль щедро осыпает их с ног до головы.

Оман не спеша поднялся на продавленную табуретку, прикрепил фотографию на место, помедлил, вглядываясь. С выцветшей и словно присыпанной пылью фотографии задорно улыбались трое парней.

«Три товарища, — усмехнулся он. — Разметало нас. Алик в Германии, кажется. Игоря нет уже давно. А я здесь. На горы любуюсь иногда. Во сне».

Он вернулся за верстак. Сосед-следопыт не возвращался, верно, истратил весь пыл в перепалке. Зато заглянул другой, потом третий. Все отсиживались на зелёном ковролине, нещадно ругали строительную компанию и все дрели мира вместе взятые.

Говорили, что только в его будке-сундуке можно найти мозгам отдых, называли его ангелом спокойствия, посланным им, желали долгих лет жизни — и уходили. На смену им заходили другие. Тоже ругали пыль и строителей, тоже клялись, что только в его будке ангельски спокойно и уютно. Он слушал всех и молчал. И так до конца рабочего дня, до семи вечера. Но к этому времени и бравые строители завершили свою работу на сегодня. Зажглись первые робкие звёзды. Видно, они тоже боялись буравящего шума и не выходили на небосклон.

Оман