Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

— Победим! — повторил он.

— А я что говорю, — воскликнул Василля. — Я вам что скажу! У меня в углу около сарая сирень растёт. Давно посадил, но как с козла молока. Листья есть, цветов нет. А на кой мне дерево, если оно не родит? Цветы или фрукты, но должно родить. Не родит — на дрова! Хотел уже спилить, а оно кисти выпустило. Цвести собирается, понимаешь! Столько лет — ничего, а тут зацветёт. Я так думаю — неспроста это. Дерево тоже свой разум имеет, когда ему цвести. Значит, точно к победе.

— Василля, ты у нас кто по профессии, бухгалтер? — Сафьят тряслась от смеха. — Может, гадальщиком станешь, судьбу предсказывать будешь? Сирень у тебя не цвела, потому что маленькая была, а сейчас выросла, вот и собирается цвести, что тут удивительного? Так все деревья.

— Ничего ты не понимаешь, глупая женщина, — рассердился старик. — Вот, подожди, вернётся твой Давуд, всё ему расскажу, как ты своей болтовнёй меня донимала.

— Э-ээээ, вернётся… Нашёл, о чём шутить, — помрачнела женщина.

— А я тебе говорю — вернётся, — уверенно выпалил Василля и притопнул для убедительности. — Байдуковцы всегда возвращаются.

Они ещё долго шумели за столом. В небе одна за другой зажигались звёзды, и свет их был мягким и душистым, как апрельские травы.

Миран подошёл к маленькому кусту сирени. Он действительно выпустил несколько узких кистей со сморщенными лиловыми бутонами. В сумерках они казались совсем тёмными.

— Что смотришь? — Василля еле держался на ногах, но голос его был хвастливым. — Пока ничего ещё, но к маю расцветет. До десятого мая точно. Это сорт особый, смешанный — венгерка и персидская. Запах — закачаешься!.. Я знаю.

— Знаешь, знаешь, — добродушно ответил Миран. — Спать пора.

— Сынок, — Сафьят запыхалась, мы тебе пока чистое белье не постелем. Ты завтра в баню пойди, Василля тебя попарит, как следует, а мы тем временем, всё в доме отмоем, отстираем, чистое застелем, чай заварим, вот и будет настоящий дом у тебя. А уже потом всё остальное: садом заняться, к матери на могилу сходить, всё потом. Хорошо?

— Хорошо, — кивнул Миран. — Спасибо.

И, уходя, поклонился:

— Спасибо вам.

Круги в голове постепенно замирали и гасли. Они вернутся, ещё не раз вернутся. Он знал это. Но знал и другое: среди бешеных, проклятых яростных пылающих кругов в его голове теперь навсегда задержится один — светло-лилового цвета. Цвета сирени. Цвета Победы.

* * *

А муж к Сафьят вернулся, прав оказался Василля. Жаль, сам он не дождался сына, умер до его возвращения. Но как в воду глядел: «Байдуковцы всегда возвращаются». А муж Сафьят пришёл живой и здоровый. Хранила его судьба. Оказывается, в 1943-м попал в плен, бежал, примкнул к партизанам. После всех перипетий вернулся домой, и в конце 1946-го семья прибавилась на ещё одного человека. Девочку. Говорят, девочки рождаются к миру.

Май: Путешествия из Баку в города…

Часть 1. Холодный май, горячие сердца

Города примеряют на себя, как платье: вживаются, свыкаются с ними. Словно складки ткани в костюмерной — бережно разглаживают впечатления, одёргивают воспоминания, чтобы город впитался в сердце, лёг, как влитой, на душу.

Процесс примерки города на себя и подгонки себя под него — интимен, как любая примерка. Абы кого в примерочную не пустишь. Да и самому приятно выйти из неё, как на красную дорожку — во всём блеске ансамбля: одежда, обувь, украшения, причёска, макияж, сумка, лёгкий наклон головы, благодарный, но не заискивающий взгляд в сторону продавцов-консультантов. И вот: идёт, плывёт красотка по улицам и бульварам. Покачиваются серьги в ушах в такт шагам, и восхищённо шелестят листья платанов: «Наша, наша красавица, плоть от плоти, кровь от крови города».

Чтобы сжиться с городом по-настоящему, нужно… одиночество. В хорошем смысле этого слова. Ты должен быть один на один с городом, открыт ему — и он, словно целый мир, отразится в тебе. Urbi et orbi…

Может быть, сокровенный смысл этого выражения в том, чтобы открыть в себе город, как мир — неповторимый и единственный — и сродниться с ним.

Города Беларуси, в которых мне посчастливилось побывать, всего четыре: Минск, Гомель, Могилёв, Дзержинск. Не могу сказать, что вжилась в них — время, словно большая птица, опахнуло крылом-неделей у моего лица и скрылось в небесных далях. Только встреча в аэропорту — и уже вновь очередь на паспортный контроль: отъезд.

Но облик страны всё же стал вырисовываться в моём сознании. Как

…Даль свободного романа

Я сквозь магический кристалл

Ещё не ясно различал.

Так какая же ты, Беларусь? Далёкая и близкая, спокойная и душевная, щедро подарившая мне неделю холодного мая и горячих сердец.

Дети воспринимают мир органами чувств: зрением, слухом, вкусом, обонянием и осязанием. А что, если последовать их примеру?

Зрение. Ты действительно синеглазая, Беларусь! Нигде и никогда я не встречала такого количества людей с тёмно-синими, непрозрачными, почти чёрными глазами. Но, только приглядевшись, понимаешь, что это не чёрный, а густой, тёмно-сапфировый цвет, в котором порой вспыхивают голубые искры.

Может, так отражается в них небо, или лазурные поляны незабудок и васильков (сколько же их в Минском ботаническом саду!), или синь бесчисленных рек и озёр: Свислочи, Сожи, Птичи, Западной Березины. Да, сколько их — всех не упомнишь. Беларусь не зря называют страной рек и озёр.

А может, так вспыхивает в глазах Беларуси перо Синей Птицы Счастья? Почему бы и нет? Если может гореть волшебное перо Жар-птицы, то почему бы и перу Синей птицы не запечатлеться в глазах Беларуси?!

Кстати, о птицах. Конечно, это белый аист — светлый символ страны. Задумчивые, сосредоточенные, строгие. И облик их в полёте цельный, прямой — стрелы.

Парят тихо, почти недвижно, но острые клювы, словно проворные иглы, сшивают небо, облака и верхушки деревьев, чтобы царили над родной землёй цвета простора, милосердия и надежды: голубой, белый, зелёный.

В таких красках ты открылась мне, Беларусь. И да пребудут они с тобой всегда — как чистота, нежность, прохлада, которые ты дарила мне в ощущениях.

Это уже второе чувство. Чистота осязаема — четыре белорусских города убедили меня в этом. В Минске, Гомеле, Могилёве и Дзержинске воздух светился мягким жемчужным светом.

Свет этот отражался от красных листьев клёнов и буков, замирал в бархатных елях, летел в липовые аллеи, поблёскивал в цветных витражах вокзала. А потом, словно устав от полёта, оседал каплями росы