Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

завтра же повыдёргивать сорняки, подстричь одичавшие кусты и деревья. Надо же: всю войну пройти почти без царапин, а в январе 1945 получить тяжёлое ранение под Ченстоховы, потом валяться в госпитале, быть комиссованным и в конце заработать колючки от собственной ежевики. Странно всё устроено на этом свете…

Он скинул сапоги, отбросил ежевичную плеть и с наслаждением вытянулся на продавленной кровати. Белья на ней не было, но подушка, казалось, ещё хранила запах материнских волос. Или только казалось?…

Но все сомнения прочь! Закрыть глаз, вдохнуть милый призрачный запах и уснуть. Не в чёрном окопе, не в мёртвенно-белом лазарете, а тут, в доме, с родными тусклыми обшарпанными стенами. «Ничего, ничего, всё поправим, победим, поедим…» — мысли-пятна завертелись пёстрым комом, прежде чем сон стал накрывать его.

«А зачем ты её обманул? — полыхнуло красное пятно. — Ты вправду смог бы сказать ей, что муж её погиб, если бы это было так? Поди, скажи это, глядя в измученные молящие глаза, на изуродованные подённой стиркой руки. Не сказал бы, гвардии сержант! И правильно бы сделал. Лучше уж крохотная надежда, чем никакой».

Красное пятно померкло, на смену ему пришло большое пушистое синее. Миран уснул. Сколько раз в госпитале он просыпался от бешено вертящихся кругов в мозгу. Всех цветов и размеров они сменяли друг друга с невероятной быстротой, вспыхивали, горели, чадили. В госпитальных снах продолжался его последний бой, его вечный, там, под Ченстоховы, в горящем танке. Затем тьма, внезапная долгая тьма и потом осторожное: «Вы нас слышите? Да? Жить будете. Видеть одним глазом тоже. Вам повезло».

А потом пятна. Бесконечные цветные пятна. Он ненавидел их, он просыпался от них в холодном поту, забывался вновь и снова они появлялись перед ним. Ему вкалывали успокоительные, пятна исчезали, но вместо них появлялась огромная чёрная воронка, куда он стремительно летел. И трудно было сказать, что страшнее: пятна ли с их бешеным верчением или это чёрное бездонье?…

А тут… Или и вправду дома стены помогают? Синее облако сна окутало его, и сквозь тонкие волокна его вдруг послышался весёлый мамин голос. Молодой ещё:

— Миранчик[4]. мой мальчик! Мой повелитель!

Она улыбается, поднимает его за руки и кружит в саду. А цветы с граната всё летят, устилают землю алым ковром.

— Алый кушак я тебе вышью, когда сосватаю для тебя самую красивую невесту. Это раз! — загибает мать пальчики Мирану.

— Алыми цветами украшу её фату. Это два! — Миран смеётся. Ему нравится эта мамина игра с загибанием пальцев.

— Алые цветы брошу вам под ноги, когда вы будете идти от калитки к дому. Это три!

— Алыми цветами уберу вашу комнату. На счастье, на радость. Это четыре!

— Алыми цветами осыплю колыбель моей внучки. Это пять! А ты назовёшь её моим именем, да?!

— Да, — басит сбитый с толку малыш. Что такое мама говорит? Но ей весело, она прижимает его к себе, целует, значит, все хорошо.

Мать смеётся, и смех её дрожит невидимыми колокольчиками. «Марь-ям, Ми-ри-ам», — вызванивают они. Даже имя у тебя, мама, волшебное, звонкое…

На синее облако вдруг наползло большое коричневое пятно. Что-то глухо заворчало, заскрежетало в нём, будто с ржавого сундука сбивали такой же ржавый замок. А когда с трудом приподняли крышку, из сундука, как стая летучих мышей, снова вылетели разноцветные пятна-круги.

Он с трудом разлепил губы, хотелось пить, голова разрывалась от боли. День клонился к закату. Он почувствовал это, не раскрывая глаза. Только к вечеру так нестерпимо ныл висок и глаз, которого не было.

И так же, не раскрывая глаза, он угадал… На него во все окна, прижав лица к пыльным стёклам смотрели десятки глаз. Все соседи по улице Байдукова. Родные люди, семья.

Старый рябой Василий, с лёгкой руки Сафьят перекрещённый в Василля, застыл с прилипшей папиросой в углу рта.

Красавица гречанка Динора с тяжёлой короной медных волос. Динора, никогда не поднимавшая от земли спокойного взгляда, сейчас устремила полыхающий взор в глубину грязной комнаты. Тревога, радость, надежда метались в нём: «Раз вернулся хоть один с нашей улицы, может, и мой муж вернётся».

«И мой отец», — читалось в глазах-свечах худенькой Лейлы.

«Муж», — текли глаза Сафьят.

«Мой дядя, брат, отец, муж, сын, сын, дочь, сын», — звенели, горели, дрожали, слезились на ветру глаза. Подёрнутые голубой плёнкой старости, тусклые пожилые, горячие молодые, яркие детские. Море глаз и одно сердце, одна надежда: пусть вернутся, вернутся, вернутся!

Он вышел на крыльцо. Вечерняя прохлада обняла его. Голова заныла ещё сильнее, но вдруг боль замерла, как будто её и не было.

— Соседи! — улыбнулся он. — Здравствуйте.

Стройный ряд дрогнул, распался, и волна людских рук, объятий, поцелуев чуть не сбила его с ног.

— Это я его первая увидела! — кричала Сафьят. — Иду мимо, хотела крапивы нарвать, потушить с луком, смотрю он не он. Наш! Миран! Мне ли не узнать?! Я его вот таким помню! — и рукой отмерила себе чуть пониже колен.

— Миран, — бубнил Василля, тыкаясь колючей щекой ему в шею, — ты в Одерской[5] был? Может, моего там встречал? Нет? А, да, совсем я из ума выжил. Мой-то под Крымом. А, что стоим? Мы же стол накрыли у меня во дворе. Все, чем богаты. Тебя ждём.

Потом они шумели за накрытым под старым тутовником столом, солонили рот ржавой тощей селёдкой, ловили ускользающие куски жареных миног на огромной сковородке, заедали варёной картошкой, хрустели молодой зеленью и пили крепчайшую 70-градусную тутовку, которую Василля извлёк из тайных, ещё довоенных запасов.

— Всё отстрою, — кричал захмелевший Миран. В голове опять бешено вертелись круги. — Памятью матери клянусь, завтра же начну дом в порядок приводить. Чтобы как при ней было. Всё сделаю, а потом и у вас, что нужно, подправлю. Вы моя семья!

— Я тебе лично невесту найду, — перекрикивала его Сафьят. — Такую, от которой дом твой счастьем светиться будет. А то, что я отвечу на том свете Марьям? Она скажет: «Меня нет, а ты почему моего мальчика оставила?» А я что скажу? Со стыда сгорю!

— Да подожди ты, — уже не бубнил, а сипел Василля, — до того света ещё дожить надо, а на этом победить. Ещё война идёт.

Стало тихо, будто разом срубили крики. Апрельский воздух холодил лицо, круги в голове замедляли кружение.

Первой подняла глаза Динора, потом Лейла, восьмилетний Мурад, старуха Халима, Сафьят, Вера, её дочь Марина, почтальонша Алла, Василля. Все жители Байдукова, 86 смотрели на него.

— Так победим! — Миран залпом опустошил рюмку и со стуком поставил её