Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

— Кеш! — окно на втором этаже растворялось, и из него выглядывала Глаша — смеющаяся, кудрявая. — Опять меня склоняешь?

— Я вас, Аглая Дмитриевна, — церемонно хрипел Кеша, — ни на что ещё не склонял. Мы тут с Петром беседуем.

— Ха-ха-ха, — дробился Глашин смех, ударял в стёкла солнечными лучами.

— Йэ-э-эх! — вскидывался немощным телом Кеша. — Утеха! — цепкие паучьи пальцы сильнее сжимали гриф гитары, и он выводил яростно-нежно:

Мне не под силу боль мучительных страданий;

Пускай разлукою ослабят их года,

— Чтоб в ярком золоте моих воспоминаний

Сверкали б вы всегда,

Как этот тонко огранённый,

Хранящий тайну чёрных руд,

Ничьим огнем не опалённый,

Ни в что на свете не влюблённый

Тёмно-зелёный изумруд.

А потом увёз Глашу владелец шевровых ботинок. Зачастил подниматься по шаткой лестнице, и однажды девушка спустилась вместе с ним в нарядных красных туфельках. И серое крепдешиновое платье так ладно овевало полные белые ноги. И весь двор желал ей счастья, даже те, кто называл обидными словами, потому что не было злобы в Глаше, и с каждым она простилась тепло и сердечно. И все думали: как же теперь они будут без Глаши, без её смеха и вихревой, гремящей «Рио-Риты»?

— Поганка! — сплюнул жёлтой слюной Кеша и вытер глаза. — И на кой он ей сдался? Щелкун! Какой с него муж?

Петя смотрел, как зачарованный, на то, как прощалась-кланялась девушка, но только когда, подхватив кадку с фикусом и патефон, она стала садиться в машину, он понял, что это навсегда! Что сейчас синяя большая громада на колёсах навсегда увезёт Глашу. И заревел, оторвался от земли, полетел к ней, уткнулся с размаху в тёплые, добрые колени, потому что нет возраста у любви и не хочется с ней расставаться, если она и вправду любовь…

И Глаша, зеленоглазая ворожея, опустилась перед ним на корточки, прижимала к душистому крепдешиновому платью, целовала, уговаривала:

— Ну что ты, маленький?! Петя, Петенька, я же буду приезжать, я же не навсегда уезжаю. Вот непременно приеду, привезу тебе большую игрушку и мячик новый. Ну как тебе не стыдно, а ещё Пётр! Знаешь, что это? Камень! А разве камни плачут?

Но он не слушал её, рыдал горько и отчаянно, и в унисон ему голосил Тамарин младенец, будто провожали они Глашу в дальнюю невозвратную дорогу. И когда, наконец, синяя машина двинулась к четвёртой стене и выехала со двора на улицу, он побежал за нею и бежал бы долго, если бы мама не кинулась вдогонку и не надавала подзатыльников со словами:

— Я кому говорила, неслух? Под машину хочешь попасть? А измазался-то как! Марш домой!

И я упаду, побеждённый своею победой,

И ткнусь головою, как в пристань, в колени твои!

Когда я вернусь.

А ведь обманула Глаша. Не вернулась. И двор-колодец продолжал жить своей жизнью, только без «Рио-Риты». И про изумруд Кеша выводил уже редко и как-то неохотно. Пел всё больше другие песни. Подрос Тамарин младенец, катал в коляске брата, и только старуха Роза продолжала сидеть у стены на деревянной табуретке.

* * *

— Ничего особенного у вашего мужа я не нахожу, — угрюмая женщина-невропатолог шелестела бланками рецептов. — Реакции хорошие, заторможенности нет, небольшая дискинезия век. Лёгкие тоже чистые. Лёгкий невроз, сезонная депрессия. Сами понимаете, март. Гемоглобин, правда, низковат. Впрочем, есть шумы в сердце, могу посоветовать хорошего кардиолога. А вообще желательно съездить на курорт, отдохнуть. Вы давно были в отпуске?

— Летом, — быстро ответила жена. Она радовалась, что ей удалось-таки затащить Страннолюбского к врачу. — Вы понимаете, особо ничего не беспокоит, но вот стал вскакивать в половине четвертого-четыре, как будто его кто подбрасывает на кровати.

— Отдых! — решительно сказала врач. — Ванны расслабляющие. Глицин, настойки боярышника, пустырника, валерьянки рекомендую принимать. Хорошо ещё компоты из ягод боярышника попить. Ничего острого, жирного, тяжёлого на ночь не есть, больше гулять. И в отпуск, в отпуск! Серьёзных препаратов я вам не прописываю, пока нет надобности, но кардиологу всё же покажитесь. С 50 до 63 — мужчины в группе риска. Всего доброго!

— Какой отпуск?! — махнул рукой Страннолюбский. — У меня два аспиранта защищаются, работа в лаборатории не окончена. Куда сейчас?

— А, по-твоему, это хорошо — вскакивать среди ночи в поту? — парировала жена. — О себе не думаешь — о нас подумай, о Софиньке.

— Да ну… Глупости всё. Летом поедем. А по врачам я больше не пойду. — Пётр Леонтьевич зашагал быстрее, оставив жену позади.

* * *

…Он знал, что вернётся. Когда — это были уже мелочи. Он привык к своему сну и жалел только, что не увидит Глашу и не спросит, привезла ли она ему новый мячик. В одну из уже начавших теплеть весенних ночей Пётр Леонтьевич проснулся, как обычно, без четверти четыре. В форточку светила насмешливая зеленоватая звезда. Из парка напротив тянуло запахом дикого жасмина. Захотелось пить. Жена мерно посапывала рядом. Страннолюбский взял в руки стакан, загодя поставленный на тумбочку, выпил жадно. Снова лёг. Вода не принесла ему облегчения, была неприятного металлического вкуса. Что-то несильно толкнуло слева в грудь и сдавило, будто мягкими лапами.

— Хы-ы-ы! — попытался крикнуть Пётр Леонтьевич. Но звука не получилось. Захотел растолкать жену, но рука не слушалась. Сердце прыгнуло мячиком в двор-колодец, и Пётр Леонтьевич бросился догонять его. Пробежал мимо старухи Розы, инвалида Кеши с гитарой, Тамары с коляской. Остановился, переведя дух в середине двора, и поразился сам себе — какой же он стал маленький. Меньше красного мяча, который он, наконец, поймал.

— Петя! — кричала мать из окна. — Ты опять выскочил на улицу? Погоди, дождёшься у меня! Марш домой!..

* * *

— Я ему говорила, говорила! — причитала на поминках жена. — И врач тоже! Отдых нужен был, заездил совсем себя работой этой. Но он разве слушал? Всё аспиранты, лаборатория проклятая. Себя не жалел и нас не жалел!

Собравшиеся прилично сморкались в платочки, ковыряли еду на тарелках. Больше всего убивались два молоденьких аспиранта. Старшие коллеги жалели о безвременно погасшей жизни и в глубине души радовались, что чаша сия и на этот раз миновала их.

Через год с небольшим Петра Леонтьевича почти никто не вспоминал. Лабораторию его объединили с другой, пришёл новый заведующий, был утверждён другой план работ, появились новые сотрудники, и вскоре сама память о