Шлюха - Нелли Аркан

нужны, чтобы отделиться от матери, дать себе собственное лицо, порвать с этим проклятием уродства, которое так гнусно передается по наследству к великому несчастью юных старлеток и будущих телок, грядущих шлюх, которым захочется щеголять своей белокуростью перед всем кварталом и которым дадут понять, что нельзя стареть, ни в коем случае, надо оставаться игривой и бездетной, чтобы возбуждать мужчин между двумя деловыми свиданиями, мама, папа, скажите, кто самая красивая, конечно же это не я, мой нос, мои груди и мои ляжки, что я могу с ними поделать, кроме как разбазарить по всему свету, передать в дар науке, сослать в хирургический кабинет, что я могу поделать с собой, кроме как держаться подальше от того, что осталось от моей матери, от желания моего отца, и если я считаю себя такой уродиной, то наверное из-за всех этих девиц, по крайней мере мне так кажется, из-за всех этих телок в наваленных тут иллюстрированных журналах, которые так и просятся, чтобы их рассмотрели повнимательнее, одну за другой, и все они одинаковые, эти телки, что на телевидении, что на улицах, юные четырнадцатилетние куколки, нахваливающие новый крем от морщин, с маленьким носиком и пухлыми губками, с загорелыми попками и твердыми сосками, торчащими из-под коротеньких маечек, достаточно ли они миловидны, вы говорите да, я это чувствую, и это не вопрос, потому что пока есть вопрос, есть и надежда, что ошибаешься, а у меня нет ни надежды, ни планов обзавестись ею когда-нибудь, нет у меня и вопросов, потому что я уже разучилась обманывать себя, я знаю о себе все, или уже ничего не хочу знать, что одно и то же, а впрочем, если бы вы мне заявили, что не хотите их, я бы вам плюнула в лицо, а если бы вы мне признались, что да, это правда, я бы тоже плюнула, потому что мне плевать на других, главное то отвращение, которое я испытываю оттого, что я ничтожество, личинка, порождение другой личинки, отвращение к матери, которую я ненавижу каждую минуту даже в самых дальних своих задних мыслях, и если я ненавижу ее до такой степени, то не из-за ее тирании, не из-за власти, которую она коварно обрела надо мной, нет, но за ее личиночью жизнь, за жизнь, в которой она только и делает, что ерзает на одном месте, ворочается в своем бессилии, за ее нытье от невыносимости быть собой, безразличной моему отцу, за ее жизнь с мыслью, что отец изводит ее и хочет ей зла, но мой отец ничего не хочет ни ей, ни от нее, у него нет к ней ни любви, ни ненависти, и он только из жалости не уходит на своем паруснике в кругосветное путешествие, и она это знает, но ничего не делает, впрочем, делала ли она хоть что-нибудь в своей личиночьей жизни, только ерзала да ныла, шлеп-шлеп со спины на живот и обратно, сгибалась да разгибалась в супружеской постели, умирала под брачным покрывалом оттого, что она личинка, Спящая красавица, и вовсе не красавица, и даже не спящая, ведь, чтобы спать по-настоящему, здоровым сном, как спят спокойные матери, надо уметь жить без моего отца, а я вам говорю, что она без него не может ни спать, ни просыпаться, ни даже есть, она без него не может, а он ее не хочет, а он не обращает к ней ни одного жеста, который она все ловит глазами, как собака, ждущая часа прогулки.

И вот я сама хнычу тут, плод сексуально невозможного, но все ж таки случившегося отклонения, и долго ли еще мне придется прочищать себе мозги, избавляя их от изъяна, почему бы просто не вышибить их градом пуль, размазать себя по стенам комнаты, переполошить соседей и вынудить весь дом погрязнуть в этом деле, в деле шлюхи, умершей из-за того, что слишком ненавидела она свою мать, почему бы окончательно не испортить работу хирурга, который укоротил мне нос и добавил полноты губам, лучше уж пусть очередной клиент прибьет меня раз и навсегда, чтобы заставить умолкнуть, потому что сама я не остановлюсь, а даже если остановлюсь, то это не остановится, это продолжится еще сильнее за моими глазами, в замкнутом кругу моей мысли, извращенной уродством моей матери, нет, в конце концов, умереть не так-то легко, легче болтать, превращаться в личинку, хныкать, впрочем, моя мать так ведь и не умертвила себя, а почему, не знаю, наверняка потому, что нужна сила, чтобы перерезать себе вены, потому что для того, чтобы убить себя, сначала нужно быть живым.

Вот почему я живу одна, и нет мужчины в моей жизни, и я не сижу дома, чтобы ждать его с работы, готовить ему ужин, строить планы на летний отпуск, нет, я предпочитаю наибольшее их количество, скопление клиентов, преподавателей, врачей и психоаналитиков, у каждого своя специальность, каждый возится с той или иной частью меня, способствуя моему общему здоровому развитию, один-единственный мужчина в моей жизни был бы опасен, слишком уж много ненависти во мне, одной головы для нее маловато, мне нужна планета, весь род человеческий, а впрочем, что я могла бы ему предложить, ничего, продолжение моей матери, труп, вылезающий из постели, чтобы помочиться, чтобы продемонстрировать свою агонию в этом ползанье туда-сюда между постелью и ванной, я ничего не смогла бы ему предложить, и он мне, впрочем, тоже, он мог бы только вопрошать меня взглядом, искать во мне что-то, за что можно ухватиться, что-то жизнестойкое, что он мог бы заметить с расстояния, вроде рук, борющихся на ляжках моей матери, вроде ее навязчивого стремления быть личинкой, изъясняющейся кончиками пальцев, да, этот мужчина стоял бы на пороге, готовый уйти в любой миг, и он бросил бы меня, сначала все откладывая и откладывая свой уход, а однажды ушел бы по-настоящему, без возврата в перспективе, и в тот день живущая во мне пустота разрослась бы безмерно, это был бы последний удар, нанесенный небытию, которое взорвалось бы наконец, найдя выход и простершись так далеко, как только возможно, до самых пределов этого мира, из которого я по-прежнему изгнана, добровольно или почти, и куда никогда не была звана, или очень редко, разве что моими клиентами, быть может, и ради самой малости, почти пустяка, ради болезненного наслаждения, словно вырванного у их уставшего члена.

И если бы я любила какого-нибудь мужчину так сильно, чтобы умереть из-за его ухода, то разве не