Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

На просёлке – с трассы в город – из чёрной вьюги мне едва не под колёса прыгнула фигура, замахала руками. Моя спутница даже вскрикнула от испуга. Позади фигуры у обочины стояла машина, едва различимая в темноте, без огней.

Я остановился и приоткрыл окно.

Из метели проявилось лицо, перекошенное от отчаяния, бледное, кривое.

– Извините! Заглохли мы! Аккумулятор сел! Подкурить дадите?

– А провода есть? – спросил я.

Провода для подзарядки аккумулятора у меня и свои имелись, но положено было спросить. Не просто так, а для понимания: если мужик зимой ездит со старым аккумулятором и не имеет при себе проводов – значит, он конченый лох и отношение к нему должно быть соответствующее.

– Есть! Есть! – возопил бледный, мгновенно перескочив от отчаяния к надежде или даже восторгу. – Всё есть!

– Без проблем, – ответил я и стал сдавать назад, а Ворошиловой объяснил: – Обычное дело.

– Напугал, – с досадой произнесла столичная спутница; исходящий от неё запах алкоголя стал сильнее.

– Не бойся, – ответил я. – В такой мороз все злодеи сидят по домам. А это просто люди попали в беду.

Вышел, открыл капот.

Бледный человек крупно трясся от холода, суетился и спешил. В таких случаях (не мною замечено) водители всегда суетятся – не желают отнимать лишнего времени у того, кто согласился помочь. Если же в редкие моменты попросивший помощи не суетится, то оказывающий помощь бывает недоволен; короче говоря, пострадавшему положено суетиться.

– Полчаса стоим! – пожаловался бледный, совершенно окоченевший от лютой стужи. – А никого нет! Вы первый!

– А вы не местный, – сказал я, – тверской, по номерам вижу. Чтобы вы знали, у нас по этой дороге почти никто не ездит. Тут поворот на трассу очень опасный. Все ездят через город, там перекрёсток и светофор…

– Буду знать, – ответил бледный, подсоединил провода и бросился заводить свою тачилу, видавшую разные виды.

В салоне у него сидели ещё люди – насколько я понял, две женщины, закутанные до глаз в шарфы и платки.

Тут можно было бы свысока дать совет бледному парню: если машина старенькая, ненадёжная, если не уверен – то в минус тридцать лучше дома сидеть, а не мотаться за сто километров, тем более с пассажирами. Но я, разумеется, промолчал.

Бледный довольно быстро завёлся. Зажглись фары, замигали аварийные огни. Женщины в салоне задвигались, обрадованные.

Бледный тем же аллюром выскочил, стал сдёргивать зажимы проводов.

– Вы нас просто спасли, – с чувством заявил он и стал совать мне какие-то деньги.

– Не надо, – сказал я. – Сегодня я вам помог, завтра вы другому поможете.

Бледный не стал возражать, но помедлил.

– А вам не холодно? – спросил почти с детским любопытством.

Тут я сообразил, что стою перед ним без шапки, в расстёгнутой куртке.

– Нет, – ответил. – Я местный, привык.

Бледный, судя по взгляду, не до конца поверил. Помолчал немного и сообщил:

– А мы втроём чуть коньки не двинули. Жена уже плакала от страха. Ещё пять минут – и пошли бы пешком, к людям. Вообще непонятно, как выживать в такой мороз. Очень хреново.

– Слушай, друг, – сказал я. – Есть простой способ, как пережить любую беду. Если, допустим, тебе совсем хреново – ты просто начинай мечтать о том, как будет хорошо, когда всё закончится. А всё закончится, по-любому. И морозы закончатся, потом и зима вообще закончится. Короче говоря, если плохо – начинай думать, как будет хорошо, когда всё пройдёт.

Бледный ещё помолчал и улыбнулся.

– Спасибо тебе, уважаемый. Ты хороший человек.

И убежал к своим женщинам.

Да я вообще не человек, захотелось мне ответить.

Вернулся за руль, бодро кивнул Ворошиловой, тронулся.

Пусть я не человек, но мой отначальник был человек, Иоанн Власатый, а по первому прозванию Милостивый, и занимался он тем, что поднимал дух людей, изнемогавших от всяческих бед. Он полагал свою миссию в том, чтобы укреплять дух окружающих, вселять силы, успокаивать – делом, словом, личным примером.

И я теперь делаю, как он.

4

Я не гордился тем, что помог незнакомцу. Я часто так делал; меня так учили.

А уж зимой, в лютый холод, на пустой дороге, в пяти километрах от ближайшего жилья – любой обязан помочь.

Потом мы медленно ехали через пургу, в завывании движка и шуме отопителя, включённого на полную, и, когда впереди появились наконец редкие городские огни, обещающие тепло, безопасность, отдых, Ворошилова вдруг сказала:

– Давай-ка мы не поедем в ресторан. Мне кажется, это совершенно лишнее. У тебя в доме полно еды.

– Запас на неделю, – ответил я.

– Ну вот, я перекушу что-нибудь, и хватит.

– А, понял, – сказал я. – Ты посмотрела на моих старших, на нашу избушку и решила сэкономить нам деньги. Типа, мы тут сами в драных валенках, а тебя кормим в ресторанах…

– Вот и нет, – сказала Ворошилова. – Я знаю, что истуканы богаты. Просто вы живёте очень скромно. Это, кстати, производит впечатление.

Я уже заметил: когда она начинала говорить о своём близком знакомстве с обычаями деревянного племени, её голос становился другим, твёрдым.

Замолчали, добрались до дома.

Когда я вышел под небо, ледяной воздух звенел, как струна Джимми Хендрикса. Или мне только так казалось.

Иногда я думал, сомневался: нельзя, невозможно поженить хиппанскую музыку Америки семидесятых и нынешние ростовские льды. Между одним и другим – дистанция в полвека и в десять тысяч километров. Но потом отбрасывал сомнения. Хорошая музыка живёт вне времени, вне пространства и расстояний, не признаёт ни эпох, ни территорий, ни тепла, ни холода.

Хотелось поговорить об этом со столичной художницей, наверняка у неё было своё мнение по этому интересному вопросу.

А гостья между тем сама вызвалась хозяйничать на кухне; и вот после некоторой суеты, розжига печи, обмена бытовыми репликами: давай сюда ботинки, их надо просушить, без тапок не ходи, полы холодные – мы сели вечерять. Гостья снова зажгла свечу. Её ужин состоял из овощей и хлеба. Я предложил ещё выпить – она отказалась; жаль, подумал я, лучше бы ей сейчас охмелеть, разговор будет важный.

– Расскажи, – попросил. – Как тебе мои брат с сестрой?

– Невероятно, – ответила Ворошилова, энергично покачав головой. – Просто фантастика. Я сейчас посмотрела – какая страшная судьба была у этой Анны Кашинской…

– Да, – согласился я. – Потеряла почти всю семью, ушла в монастырь, была настоятельницей, после смерти канонизирована, потом деканонизирована, потом опять канонизирована. Так что у неё мало причин любить людей.

– Нет, – возразила Ворошилова. – Она любит, просто по-своему.

– Ты ей понравилась, – сказал я.

– Это приятно слышать, – сухо сказала Ворошилова. – Но я поняла, что они от меня чего-то ждут. И женщина, и мужчина, Авраамий… И ты