Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

кашемира. Я приветствовал ее с глубоким почтением; она ответила чуть заметным кивком головы. Внешне мать Маргарита выглядела настолько спокойной и сдержанной, что, когда она говорила, ее бескровные губы едва шевелились, а дыхание, казалось, даже не долетало до серебряного распятия, которое, словно сверкающая печать, лежало на ее недвижной груди. Голос монахини, хотя и достаточно тихий, звучал с пронзительной ясностью и проникновенностью.

– Имею честь говорить с графом Оливой? – осведомилась она.

Я утвердительно поклонился. Мать Маргарита пристально взглянула на меня своими темными проницательными глазами, в глубине которых еще тлели отголоски давно усмиренных страстей.

– Вы желаете видеть графиню Романи, пребывающую здесь в уединении?

– Если это не покажется вам неудобным или противоречащим правилам… – начал я.

Тень улыбки мелькнула на бледном одухотворенном лице монахини и мгновенно исчезла, не успев появиться.

– Ничуть, – отвечала она все тем же монотонным голосом. – Графиня Нина, по ее собственному желанию, соблюдает строгий устав, но сегодня, по случаю всеобщего праздника, все ограничения несколько смягчены. Преподобная мать-настоятельница просила уведомить вас о том, что сейчас время праздничной мессы и все уже в часовне. Графиню позже известят о вашем прибытии, а пока вы можете присоединиться к нашей молитве.

Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться, хотя, по правде сказать, предложение было мне неприятно. Мое сердце не было расположено ни к молитве, ни к славословиям. Я мрачно подумал, как содрогнулась бы эта бесстрастная монахиня, узнай она, что за человека пригласила преклонить колени в святилище. Однако я молча кивнул. Она велела следовать за собой. Когда мы выходили из комнаты, я спросил:

– Надеюсь, графиня благополучна?

– Полагаю, что так, – отвечала мать Маргарита. – Она неукоснительно исполняет религиозные обязанности и не сетует на усталость.

Мы пересекали зал. Я решился задать еще один вопрос:

– Кажется, она была вашей любимой воспитанницей?

Монахиня повернула ко мне бесстрастное лицо с выражением легкого удивления и упрека.

– У меня нет любимчиков, – холодно отрезала она. – Все здешние воспитанницы в одинаковой степени получают внимание и заботу.

Я пробормотал извинение и с натянутой улыбкой добавил:

– Прошу простить мое любопытство. Но как будущий супруг дамы, взращенной под вашим надзором, я, естественно, проявляю интерес ко всему, что ее касается.

Испытующий взгляд монахини вновь скользнул по мне; она еле слышно вздохнула и с некоторой горечью произнесла:

– Мне известно о том, что вас связывает. Нина Романи – светская женщина, целиком отдавшая себя этому миру и его путям. Разумеется, вступление в брак – естественный удел и предназначение большинства девушек. Сравнительно немногие избранные вырываются из общих рядов и находят свою дорогу в служении Иисусу. Поэтому, когда наша Нина вышла за благородного графа Романи, о котором до нас долетали только самые благоприятные отзывы, мы очень обрадовались, будучи уверены, что теперь ее будущее – в руках чуткого и мудрого покровителя. Да упокоится с миром его душа! Однако второй брак Нины стал для меня неожиданностью, и одобрить его, по совести, я не могу. Прошу прощения за откровенность.

– Ваша прямота делает мне честь! – воскликнул я со всей серьезностью, чувствуя некоторое уважение к строгому спокойствию этой женщины и бесконечному терпению, которым дышали ее черты. – Тем не менее, хотя в иных случаях можно подобрать множество возражений, и все они будут разумны, я считаю, что для графини Романи подобный шаг почти необходим. Она осталась совершенно одна, без защитника – и при этом так молода… так прекрасна!

Глаза монахини печально потемнели, обрели почти скорбное выражение.

– Ее красота – проклятье, – сказала она с нажимом. – Страшное, роковое проклятье! Из-за нее Нина в детстве была очень своенравной девочкой. С возрастом эта черта в ней только усилилась. Впрочем, довольно об этом, синьор! – Она склонила голову. – Извините за резкость моих речей. Поверьте, я вам обоим желаю счастья.

Тем временем мы приблизились к дверям часовни, из-за которых триумфальными переливами лились органные мелодии. Мать Маргарита омочила кончики пальцев святой водой, осенила себя крестным знамением и указала на особую скамью, предназначенную для прихожан и расположенную в глубине часовни. Я сел и с неким благоговейным восхищением окинул взглядом живописную, умиротворяющую картину. Вокруг мерцали и трепетали огни, в воздухе витал аромат цветов. Ряды монахинь, облаченных в голубые одеяния и белые накидки, безмолвно застыли в коленопреклоненных позах, погрузившись в молитву. За ними темнела группа юных девушек в черном, чьи опущенные головы были полностью скрыты под складками развевающегося белого муслина. И позади, отдельно от всех – стройная женщина в тяжелых траурных одеждах и полупрозрачной черной вуали, сквозь которую угадывался блеск золотых волос. Я сразу понял, что это и есть моя жена. Благочестивый ангел! Как смиренно склоняла она задумчивую головку! Мой рот сам собой искривился в презрительной горькой усмешке. Я снова проклял ее именем человека, погибшего от моей руки. И надо всем этим, в сиянии золотых лучей и драгоценных камней, белела дарохранительница с освященной гостией – словно утренняя звезда. Торжественная месса продолжалась. Органная музыка проносилась по церкви подобно сильному ветру, рвущемуся на волю из стен часовни. Но я сидел, будто в черном сне, почти ничего не видя, не слыша, незыблемый и бесчувственный, точно глыба холодного мрамора. Проникновенное пение монахини, исполнявшей гимн «Agnus Dei», пробудило в моей душе одно лишь ледяное недоумение. «Qui tollis peccata mundi» – «Взявший на себя грехи мира»? Нет, нет и нет! Существуют грехи, которых не искупить ничем, – грехи вероломных женщин, эти «грешки», как их ныне принято называть – потому что мы стали чересчур снисходительны к одним порокам, но почему-то беспощадны к другим. Мы готовы заточить в тюрьму несчастного жулика, стащившего у нас из кармана пять франков, но хитрая воровка в юбке, крадущая нашу честь, репутацию и доброе имя в среде собратьев, остается почти безнаказанной. Ее не посадят за решетку, не отправят на каторгу – о нет! Жаль, что Христос не оставил нам наставлений, как поступать с подобными женщинами – не с кающимися Магдалинами, а с теми особами, чьи уста исполнены лжи даже в час молитвы; с теми, кто способны ввести в соблазн даже священника, пришедшего выслушать их последнюю исповедь; с теми, кто будут разыгрывать покаяние и на смертном одре во имя красивой позы. Что поделать с этими дьяволицами? В наши дни много говорят о преступлениях мужчин против женщин, но неужели никто не рассмотрит вопрос с другой стороны? Мы, сильный пол, слабы в этом отношении – а все потому, что мы слишком рыцарственны. Стоит женщине сдаться на нашу милость, мы щадим ее и молчим. Даже под пытками