Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

безбожников, общество безбожников, союз безбожников. Курсы «воинствующих безбожников» зазывали записываться к ним на обучение воинствовать. А новая газета «Безбожник» печатала воззвания к съезду безбожников, где предлагалось пропагандировать «огненное погребение» и создать «Общество развития и распространения идеи кремации», а также Всероссийское кремационное общество. Теперь закапка воском полок в твоем дому – улики против тебя. Стало быть, молился, боголюбец.

Совнарком декретом запретил добровольную смену работы, нужно докладываться, брать разрешение на отчисление и переход, например, из библиотекарей в кассирши. В кронштадтском форте «Серая лошадь» и еще в нескольких фортах показательно жестко подавлено вспыхнувшее против красных восстание. Лопнули надежды многих.

В газетах началась травля авиаконструктора и пилота Сикорского. Репортеры слаженно ругали его аппараты «Илья Муромец» и «Русский витязь», какими прежде гордились, из чего всякий прозорливый читатель мог сделать вывод: Сикорский покинул родину. Уезжают из страны таланты.

В «Уголке дядюшки Дурова» на Божедомке вздумали проводить опыты гипноза над животными. И страшно становится за московских знаменитостей – енота-прачку, коз-танцовщиц и собаку-математика. В картинной галерее Чистого переулка от нехватки дров такая сырость пошла, что служители влагу со стен тряпками собирают и выжимают в ведра. На холстах картин-раритетов краска расслаивается.

Дошли слухи, что Телешевых уплотнили, оставив семье от всего фамильного особняка на Покровском бульваре две комнаты, где прежде помещалась прислуга. А парадный зал, принимавший гостей в новогодние праздники и славившийся чудесными балами, поделила бесчисленными перегородками въехавшая советская контора.

За дворец князей Юсуповых в Архангельском под Москвой судятся Земельное ведомство и Наркомпрос. Во дворце собираются размещать колонию для несовершеннолетних и красную санаторию для нервнобольных. Усыпальница князей вскрыта и отдана местной ячейке коммунистической молодежи под собрания.

Общество трезвенников Ивана Чурикова, о каком прежде вещал старший ординатор Тюри, не успев стать трудовой коммуной, разогнано, инвентарь их – тракторы и сеялки – передан в безвозмездное пользование колхозу поблизости. А сам предводитель трезвенников взят под стражу карательными органами.

На станционной тумбе возле Дома трезвости несуразное объявление наклеено. В субботу в рабочем суде будет проходить аукцион вещественных доказательств. Приглашаются все желающие выкупить улики: золотые браслеты или серебряные перстни-печатки. Вот оно советское правосудие в действии.

Через знакомых пришло известие, совладелец бывшего авиазавода Бочинский, отец Зоси, попал в уличную облаву и был задержан до выяснения личности. После выяснения направлен в трудотряд по расчистке улиц от «ночного золота». Прежде почему-то на улицах так запросто не испражнялись, нынче ничто свободного человека не останавливает справить нужду там, где приспичило. Отработав, Бочинский с дочерью спешно выехал из страны. Зося не попрощалась, даже записки отъездной не прислала.

Известие об аресте Ламановой потрясло Женю более всего. За что же? За ярлык «бывшая»? Так скоро и за романс брать станут, за лорнет, за веер, за духи, за умение есть ножом и вилкой, за шорох юбок. Теперь не за что забирать, а все одно забирают. Красные вожди своих учат: даже не ищите улики вины. И без того определить можно, перед тобою враг красной власти или друг. Происхождение, профессия, образование, знание иностранных языков выдают врага, говорят сами за себя и решают дело, выпрямляют судьбу.

Повариха возмущалась: булошнику присудили приговор «за принадлежность к купечеству и паразитическому элементу». А срок вывели впредь до победы мирового пролетариата над мировым империализмом. Когда ж та победа будет? Тут монастырские коменданту шепнули, семью дворянскую целиком увели с детьми и прислугой, а приговор дали «за идеалы прошлой жизни». Вся вина их, что жили счастливо. Старуху Брусникиных, слепую и глуховатую, в заложницы взяли. Собираются судить «за поставку офицеров в белую армию». Сыновья и внуки ее в белогвардейцах; старухе под сто лет.

Дворников в управленцев переделывают, грузчика – в коменданта города, трубочистов в аппаратчики Моссовета помещают, на важные должности ставят, а нас под рогожу за слово: царь! Серость и невежественность наглостью берут, нахрапом. А что в нарастающей скорости земли-«волчка» попадает под колеса главное и важное, что непринявшие новую религию свобод сбрасываются на пути, что законы нынче испечены сырыми, то людям непритязательным побоку. «Новое счастье» важнее издержек. Варварство в острой форме.

И откуда взялось сразу столько новых людей? А старым в глаза тычут ненужностью и даже вредоносностью. Одежду сменить можно, тем более, вещи невероятно снашиваются ныне, а свежего не достать, иностранный язык можно забыть, есть вилкой без ножа, но из-под сносившейся одежды все одно видна манера себя держать, привычка к вежливости, прямая спина. Все прежде прививаемое как лучшее, теперь выдает тебя и противопоставляет. Воспитание и достоинство есть улики упраздненного происхождения.

Как говорит кастелянша: «Коню любезен конь, оленю – олень, скворцу – скворец, чистому же дорог чистый». Тулубьев тогда, на прощание, спросил кастеляншу: «А как зовут-то Вас, благодетельница?» Ответила: «Дарья Ларивоновна». И, видимо, припомнив свои проделки с кружочками, лукаво глядя, добавила: «Бодрова». Женя поймала себя на странности, в Доме трезвости никогда не слышала имени старушки: Дарья Ларионовна, а все «кастелянша».

Жене, едва останется одна, не на людях, вспоминается, как проснулись – зяблики – тем утром в чужом доме в Фигурном переулке, одновременно, разом, никто не будил. Как соединилось их горячее дыхание. Как сильно закружилась у нее голова. Так, как тем утром, она не бывала счастлива никогда раньше, прежде испытанное не казалось теперь настоящим. Вспоминала, как трепыхались его ресницы, когда он, закрыв глаза, с облегчением откинулся на спину и обнял одной рукой ее, затихшую на его плече. На веках его пульсировали жилочки. Не отворяя глаз, он сказал, что видит ее всю, запоминает ее всю, унесет с собою ее всю – такую прекрасную в наготе.

Потом вдвоем, держась за руки, шли по шаткой лестнице, а казалось, шатаются они сами, мир шатается, спускались в горницу, где старуха с младшей дочерью перебирали гречневую крупу и негромко пели. Рядом со старшими сидели детишки за книгой с картинками, им велено не бегать по дому, не будить гостей.

Теперь Женя с Дарьей Ларионовной сблизились, стали конфедентками; лишь старушка да отец знают о переменах в Женичкиной судьбе – ныне она жена Тулубьева.

– По всему миру, по всему миру идет… Через что он к тебе-то брел, не знаешь ты…

Кастелянша устроила чужое счастье и была довольна собой: в который раз не обошлись без Дарьи Ларивоновны. А Жене хотелось поверить, будто старуха и впрямь что-то знает о Родионе, о том, как продирался в Москву из Ростова, о том, как теперь от Москвы удаляется, намереваясь добраться на Кубань… Он из «марковцев» и ждет важных событий летом, сам хочет быть их деятельным