Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

тело кончается до колен, где-то в паху или сразу за пупком. Нет ног, нет конечностей. Не на чем дойти до лежащих львов. А вот бы крылья! Эх, в его почтенном возрасте мечты становятся обузой. А вопрошание к миру у каждого свое. Даже перед смертью маловероятный дождик кажется человеку более достоверным, чем его собственная кончина. Словно в селезенку или аппендикс – в какой-нибудь совершенно бесполезный орган человеческого организма – встроен крошечный узелок оптимизма. Горе каждому отвешено. Не дожить бы до горя детей, до того, как им ихнее выпадет. «Дай облегчение мне, чтобы я отдохнул прежде, чем отойду и уже не будет меня». Ай, яяй, ай, яяйяй, спасся ведь, уберегся. ЧК это вам не аттракцион «Пещера ужасов» в бродячем шапито; захотел – зашел, испужался – вышел. Уберег Бог-то. И ведь как раньше не любил по инстанциям ходить, участок жандармерии стороной обходил, разве что по делам пациентов вынужденно. Так и нынче, обошел бы контору ЧК, так нет же, и тут вынужденно. И что за контора, порождение тифонов и ехиден. Лепрозорики, нравственно контуженные люди работают в домзаке. И проявляют рьяность по истреблению инакомыслия. Учат по-новому, а живут по-старому. Опрокидывают жизни. И с удовольствием! Рассуждают, как нынче говорят, «левее здравого смысла». И все направлено на одно: на умаление личности. Козыряют Толстым. Послушайте, новые новые люди, если вы прикрываетесь великой литературой, оправдывая свои захватнические интересы, значит, вы ничего не поняли ни в великой литературе, ни в христианстве. Всякая жизнь ведь есть какой механизм: начисто лишенные страха совести сперва хорохорятся, иезуитствуют, а после луна другой стороной повернется, кончится их неделя, так горе и на них сойдет. Вот и загнивают, язык у них распух, есть не могут. И тут вторая часть жизни-шутки – спасаться-то им некем, утвердиться-то кем?.. Рыщут, рыщут, а пусто внутрях. Ничего-то у них нет за пазухой. И смелость сошла, как первый загар. Иезуитствовать нечем. Такая вот диалектика. Плюсквамперфект. Изничтожили империю, но лучшего не создали. Боже, Боже, да что об империи говорить, когда думать надо о провианте, чем Дом трезвости содержать, чем кормить больных завтра. О манке приходится думать, не о манне. А империю, однако, жаль… Прошлая жизнь не была страшной. В ней много намешано несправедливого, но исправляемого и излечимого. А нынешняя ваша – страх под кожей, ужас будущих плавилен. Жили и жили… ах, еще бы пожить… еще бы, Господи…

Комендант в кухне попивал чай из блюдца с сахаром вприкуску. Из кухни вверх по лестнице расходился аромат яблочной пастилы. Остужалась мармеладная пастила, а бисквитная томилась в духовом шкафу. Дух антоновских яблок вызывал аппетит, а кухарка все не подавала ужин. Из полуподвальных окон виднелся граб и скамейка под ним. Кухарка заерзала грудью по подоконнику, сдвинув в сторону для обзора латунный утюг с душой-вкладышем и горшок колючего алоэ. Поковыряла пристывшую к прошлогодней замазке вату, торчащую из щелей рамы. Непорядок. Ныне всюду непорядок.

– Чтой-то дохтур долго так сам с собою рассиживается? Разве пойти спросить: подавать ли ужин? – отвернулась кухарка от окна.

– Не беспокой, пущай посидить, – тут же откликнулся комендант. – Лучше плесни кипятку. Эх, теперича живем, словно круглый год в Великом посту. Пища постная, без масла. Поклоны земные.

Граб к вечеру быстро густел листвой. На подоконнике сильней подвернули керосиновую лампу.

– Третий стакан дуешь. А дохтур уж и вовсе засиделси… Холодат, – переживала кухарка.

– Разве и вправду пойти в дом позвать, – комендант согласился в надежде скорого ужина.

Кастрюли на плите звенели крышками. Антоновский дух доводил до умопомрачения, то и дело кто-то из персонала заглядывал в кухню да спросить не решался, опасаясь вызвать ропот кухарки. Компот убегал. Кухарка чистила сито и решето от муки да гороховой шелухи.

Граб потемнел до черноты. Вернулся комендант.

– Не идет.

– Чаво не идет-то?

– Мертвый он.

1919. По всему свету

После похорон доктора Вепринцева Дом на Преображенском осиротел. Старший ординатор поддерживал порядок, но все словно назло шло наперекосяк. В осеннюю распутицу кастелянша занемогла, и ее забрали дети домой в Фигурный переулок. Комендант просил расчета, подумывал, не уйти ли в монахи вслед за дочерью. Повариха грозилась бросить тутошнюю службу и искать место, где с провизией будет надежнее: ее фантазии и сноровки не хватало на кормежку с полсотни человек пациентов и персонала. Валентин сорвался в сельскую жизнь еще при дяде и не собирался возвращаться в столицу. К тому же уволилась самая опытная сестра милосердия, служившая в Доме трезвости с его основания и хорошо ставившая уколы.

Женя, как могла, помогала старшему ординатору по хозяйству, но и сама понимала, держать, «как при папе» не получится. А коли радость разрушена, ради чего и жить? У нее самой все из рук валилось. Граб – гроб. Три дня, от смерти до погребения, прошли как воробьиный скок. И некому больше сказать: «Папа». А тут пришло известие, что в больницу на Преображенский Камер-Коллежский вал назначен новый главный врач. Вздохнули с облегчением: будет с кем поделиться ответственностью. Но произошедшее, как часто бывает, придавило надежды.

Новый доктор явился вместе с предписанием о закрытии Дома трезвости, роспуске его насельников. Постановлением городского совета на месте больницы для делириков будет организована противотуберкулезная лечебница; туберкулез враг советской власти. Медицинскому персоналу предписано остаться, прочим же гражданам освободить занимаемые помещения в трехдневный срок. Надо сказать, пациенты смешались не менее медиков, им предоставлялась свобода, но многие не знали, что с ней делать. Старший ординатор ночами выискивал в историях болезни адреса родственников, строчил письма, выстукивал телеграммы и названивал в Моссовет с просьбами отложить роспуск подлежащих лечению.

Перетаскивая свои и отцовы вещи на временное хранение в Фигурный переулок, Женя думала две думы, больше никак не вмещалось в растерянную голову, да и занятые руки не давали времени остановиться, взвесить и поразмышлять. Она сознавала, дома у нее больше нет и, по слухам, белая гвардия увязла в боях у Екатеринослава, а красная армия собирает «кулак» под Ростовом-на-Дону.

В один из дней в Фигурном объявился комендант и ни за что не хотел уходить, пока не дождется Евгению Арсеньевну. Кастелянша выведывала, да не выведала причины. Женя бегала весь день в хлопотах по городу, пытаясь распродать имущество по частям или купно, а вернувшись в Фигурный, застала на табурете в дверях упревшего от трех стаканов чаю интенданта, так и не сдавшего своей «тайны» Дарье Ларивоновне. Вручив Жене открытку, комендант откланялся. Женя прижала весточку к пальто и, поднимаясь по шаткой лестничке в мансарду,