Регистрация - Дмитрий Глуховский

— Это какие?

— Мать-одиночка. Отца нет.

— Социальные это знаете, какие? Сейчас урезали перечень очень, — внимательно разглядывая Ульяну, сказал Тимур Михайлович. — Сейчас социальные это только изнасилование. С вами, я надеюсь, ничего такого не происходило?

— Нет.

— А где отец? Ребенка.

— Умер.

— Можно поинтересоваться, при каких обстоятельствах?

— Он на СВО погиб, — произнесла работавшее раньше заклинание Ульяна.

— Врач изменился в лице.

— Мы не можем. Я вас прошу, даже не стоит...

Ульяна запустила руку в сумочку и достала оттуда пачку: сто тысяч рублей. Стянутые банковской бумажной лентой. Дяди Максима деньги, Сашины. Положила на стол, прочла ему надпись на ленте:

— Сто тысяч.

— Тимур Михайлович от пачки аж шарахнулся.

— Вы, наверное, не понимаете, да, девушка? Нас тут всех к губернатору вызывают, инструктируют, что больше это нельзя делать. Всех сказано отговаривать. А тем более от участника СВО! Ну вы что, вы в себе вообще?

— Ульяна пошебуршала в сумочке и выложила еще одну такую же пачку на стол.

— Двести.

— Я не могу, вы что, не слышите меня? У нас проверки идут, нас закроют к черту, если я вдове участницы СВО сделаю аборт!

— А не надо нигде писать. Просто сделайте. Триста тысяч, вот. Хватит?

— Он вскочил.

— Я говорю вам, триста, не триста, тут речь о том, что меня сюда с прокуратурой закрывать придут, что вы меня провоцируете? Прием окончен, спасибо!

Ульяна швырнула ему еще две пачки. Тимур Михайлович посмотрел на них, на полмиллиона рублей на своем столе. Качнул головой вправо, влево.

— Вы не понимаете, какое сейчас время? Столько гибнет мужчин! Не только ведь у вас! Стране нужно восполнять... Программы вот специальные, президент говорит. И это не по-православному тем более. Традиционные ценности, семья... А вы? Вы вот — верующая?

— Ульяну начало трясти.

— Я не хочу. Я не хочу его. Вам сколько надо? Что вы меня тут... Зачем? У меня вот еще, вот еще есть, все, больше нету, чего вам надо еще? Я не хочу его, дальше с ним внутри ходить, я хочу, чтобы вы убрали его, что тут непонятного?! Что?! Уберите это из меня! И мне не надо денег никаких, ничего! Ну что ты на меня уставился? Ты тупой, что ли?! Это мое тело, я хочу его убрать! Вакуум, не вакуум, тебе что, денег мало?!

Доктор сгреб со стола все раскиданные бумажные пачки, отобрал у Ульяны сумку, запихал все внутрь. Схватил ее за руку, дернул вверх, потащил к двери. Она упиралась, но он был сильней.

— Женщина... Спокойно! Тут ни я... Ни вы... Мы тут ничего уже не решаем... Ты меня слышишь? Все! Тихо! Тут от нас ничего не зависит уже!

— Я все равно все сделаю, ты или не ты, думаешь, других врачей нету?! Принципиальный он нашелся! Или ты просто ссышь? Ссышь, да?!

— Все... Все. Извините.

Выпихнул ее в коридор, встал в дверях, весь красный, перегораживая Ульяне путь обратно и крикнул девчонке на ресепшен:

— Катенька... Катя! С этой не бери. Да... Отказалась от приема.

* * *

Потом Москву совсем уже разморило, людские потоки обмелели, а все те, кому некуда было ехать в отпуск, слонялись снулые. На выходные Максим с Мариной вяло барахтались на даче, влипнув в безделье, как в переслащенное варенье, и в город не собирались. Но позвонила с работы Галина Игоревна и сообщила, что пришло письмо с печатями. В письме говорилось, что назавтра им назначена прокурорская проверка по жалобам потребителей.

Марине Максим только сказал, что на работе случился очередной форс-мажорчик, собрался и поехал в город. Это как-то стремительно получилось, почти рефлекторно, и только стоя на Симферопольке в потоке других дачников, он вдруг вынырнул на секунду из потока сознания, в котором уже прикидывал, куда девать из магазина все иноагентские издания, и взглянул на это все как бы со стороны. Он же собирался идти до конца, защищая свой ассортимент, сам призывал на свою голову эту проверку и был к ней, кажется, совершенно морально готов. Да он и по-прежнему был уверен, что никаких законов не нарушал, что любой проверяющий неизбежно придет к этому выводу и ничего Максиму предъявить не сможет.

Куда же ты едешь, и зачем?

Слава богу, что хотя бы за день предупредили, — глухо и в диссонанс с голосом разума параллельно бубнил в нем второй голос. А вот представь, если бы они день в день пришли, напугали бы бедную Галину Игоревну, перевернули бы все вверх дном, нашли бы Невзорова, Быкова, Шульман, а вдруг там еще и «Лето в пионерском галстуке» на складе где-то валяется, тогда, вообще, что? Слава богу, что дали возможность навести порядок, припрятать всю запрещеночку, вывезти ее куда-нибудь, прикинуться шлангом.

На время проверки, разумеется, припрятать, строго сказал одним голосом другому Максим. Ну да, на время проверки, разумеется. Просто потому что нет никаких особых причин нарываться, просто потому что незачем привлекать именно сейчас к своему бизнесу, к себе, к своей семье излишнее внимание. Мы же не знаем достоверно, изучают нас сейчас тут, так сказать, под лупой или нет, и не является ли эта проверка частью какой-то большей проверки, правильно? А зачем помогать им, когда наша задача им всячески мешать? Марина, в конце концов, правильно тогда сказала, да и не она это придумала, три поколения советской интеллигенции так прожили — и выжили, и дождались пусть не долгих, но более счастливых времен — что главное это сберечь себя. Ну вот закроют они его магазин, кому от этого лучше будет? Когда утихнет, иноагентами можно будет из-под полы торговать все равно, а на полки так вызывающе их не обязательно выставлять. Но пусть сначала утихнет, конечно.

Конечно, закон на его стороне, но законы меняются каждый день, а их еще в этой волшебной стране научились и задним числом применять, это раз, а два, закон у них только для врагов, как Франко завещал, а если проверяющие захотят, а они захотят — уж наверняка они вместе с этими активистами заявятся, а те им нашепчут — предъявят ему что-нибудь еще что-то никак с книгами не связанное, к примеру, дискредитацию армии, а он и так в уязвимой позиции, зачем искушать? И причем тут страх, страх как раз толкает к иррациональному поведению, к импульсивному, а тут как