Регистрация - Дмитрий Глуховский

делала, забыла. Ветер листочки шевелил, деревья были как живые. Мир звучал: оказывается, до этого-то один только ее собственный бубнеж в голове было слышно, а теперь вот все эти госпитальные звуки прорезались. Тоскливые.

Татьяна пришла — как приснилась. Что-то стала свое гнуть, сначала Ульяна не сообразила даже, зачем та ей все это лепит. Потом догадалась — да она же еще не в курсе. И на вред не стала сначала ей говорить, такая та была нелепая. Но и развлечься не получилось. Когда Татьяна стала ей на пальцах свою математику объяснять, Ульяна вдруг в зеркале увидела себя. В кривом, да не в кривом. Те же квадратные метры, те же рублики. Себя-то ей жалко было, себя-то саму она хорошо понимала, и до сих пор ей не казалось зашкварным эти примеры для начальной школы считать, прикольно даже было будущее попланировать. А когда Татьян-Николавна это все разложила перед ней своими узкими губешками, своими сальными обрубочками, своими глазенками заплывшими, оно сразу превратилось в какое-то говно. Стало понятно, что никакая это не мечта — квартира, а просто коробка бетонная, типа склепа. Закружилась голова от цифр, от Татьяниного мельтешения, и наконец Ульяну вырвало — едко, долго, всем, что она за последние три дня в этой Москве сожрала.

А когда закончило рвать, когда она попила Виталиной водички теплой из пластиковой бутылочки — то почувствовала, что ничего она и не выблевала, все внутри осталось. И немножечко даже подросло.

Сказала Татьяне про Сашу.

Та заголосила, запричитала, понеслась куда-то, Виталя бледный за ней, и все, сгинули к херам. Ульяна утерлась и поковыляла на выход. Сегодня идти на Сашу смотреть у нее уже не было сил. Тем более, что она и так его все время перед собой видела. На каталке в палате, когда он, весь потный, ей там рассказать все что-то тужился.

Доехала до Москвы. К тете Марине рано еще было, что там, телевизор, что ли, смотреть сидеть? Ульяна пошла гулять. Побрела по Ленинскому, особо никуда, просто чтобы время убить. Вокруг стояли большие каменные дома, в домах были окна зашторены, чтобы чужие не пялились, по проспекту машины ехали в десять полос, а на каждом перекрестке открывался целый космос: еще больше каменных ущелий, еще больше железных рек, еще больше статуй, и народищу прорва. Висели растяжки над проспектом: «Москва. Лучший город земли». И сердечко, типа смайлика. Люди были ленивые, разморенные жарой, и у каждого-то, небось, под льняной рубашкой или модным сарафаном была такая татуировка, как на этой растяжке. Все они были местные, все они обожали свою Москву до скрежета зубов.

А Ульяна ползла по Москве, как вошь.

Ничто не спасало — ни Москва-река, в сто раз их вологодской речки шире и державней, ни Кремля кусок, как будто с поздравительной открытки, ни шикарные мужчины в обтекаемых, из будущего, машинах. Красивое все тут было — ну да, красивое, но фригидное; богатое, да — все из золота отлитое, все до блеска напидоренное, деньгами и срущее, и потеющее, но слишком самодовольное, само от себя приятно охуевающее, а Ульяну не замечающее в упор. Москва занята была: в свое отражение в реке смотрелась, не могла оторваться.

Тут своей было не стать, нечего и набиваться. Не породниться, не примазаться, не превратиться в это никак. Приезжая и есть приезжая, можешь на наш парад из-за ограждений и ментовских спин позырить и потом вали, откуда приперлась. Ну и смысл по этим улицам ходить туда-сюда, если по ним прийти некуда.

Хочешь жирной московской крови попить — ну попей, только аккуратненько ее лоснящуюся шкуру прокусывай: смотри, чтобы у нее не зачесалось там, а то она тебя живо к ногтю. Напилась? Теперь отползай, переваривай.

Не смогла ты потерпеть.

А может, специально не захотела? Недолго и колебалась, так-то. Потому что с инвалидом не захотела? Ну себе-то скажи, себе-то признайся, кто услышит? Да че ты, себя саму, что ли, стремаешься, ладно те, говори уже, как есть. Молчишь.

Увидела — продается мороженка с лотка. Лоток такой еще красивый, нарядный, как будто из старых советских фильмов. Очередь небольшая, человек пять. Спросила у себя: хочется? Не знаю.

Тут пломбира в пачках не было, тут все было по-модному: продавщица в переднике и чепце набирала таким круглым черпачком шарики из мороженной палитры, выстраивала из разноцветных шаров в вафельных рожках чуть ли не целых снеговиков.

Дошла Ульянина очередь. Вкусы — манго, фисташки, страчателла, лимон, шоколад, какао, арбуз, ваниль, клубника, чего только нет. Думала фисташки и розовый лепесток попробовать, а потом нахмурилась. Страчателла — белая с черными прожилками — вроде как шевелилась. Ульяна пригляделась, а это мухи по ней ползают. Перелезли с черного на коричневое, с коричневого на красное. Люди не замечают, берут. Мороженщица мух сгоняет, но лениво, только для виду.

У Ульяны опять подступило.

Не стала брать, отошла.

Ну и протелепалась еще на районе вот так неизвестно сколько: то присядет, то прислонится, то дальше пойдет. Несколько раз к ней тетя Марина пробивалась, но у Ульяны было ноль желания с ней общаться. И сообщения ее открывать не получалось. Мама еще перезванивала, но Ульяна ей написала, что занята. Надо раньше было подходить, мам. Теперь-то уже че. Тут уже абонент не абонент.

И вот только когда Татьяна Николаевна набрала ей, Ульяна почему-то решила ответить. С Татьяной Николаевной их теперь кое-что связывало. Надо было послушать.

— А ты ушла, да?!

Ульяну то, что Саша умер, высосало. А Татьяну Николаевну словно бы наоборот накачало. Уже на повышенных, сходу.

— Ушла.

— А в морг ты не хотела бы зайти, проведать его?

— Проведать? Что там проведывать-то?

— Я с доктором поговорила.

— И че?

— Будь ты проклята, вот что! — крикнула Татьяна Николаевна.

— Все сказала? — ответила ей Ульяна.

Ульяна не вешала трубку, пускай та ее костерит. Не спорила. Ну поругай, поругай, а я тебя послушаю. Это было как руки себе тупой бритвой резать, чтоб спустить лишнее из распухших вен. От грязного лезвия заражение вышло, поехала гнилая кровь по сосудам, царапалась, воспаляла Ульянины внутренности, загустела, свернулась, не хотела цедиться наружу.

Это все Ульяна и сама про себя знала, что ей Сашина мать рассказывала. Надоело слушать. Она ведь там тоже не плакала, подумала Ульяна, только изображала.

— Че ты причитаешь? Когда в армию его посылала, ты не причитала, а теперь вот запричитала, да?

Только к вечеру зарулила к дому. Вошла, а