Регистрация - Дмитрий Глуховский

Ульянка, кажется, свое, особое про женскую силу поняла, пока в Москве тут у них ошивалась, раз смогла Сашку так окрутить, что он матери слово поперек сказать не сомневается. Страх она потеряла.

— Ну чего еще?

— Татьяна присела на скамейку: стоять не было больше мочи. Смягчила голос.

— Что мы с тобой воюем-то, Ульян? За что и воюем-то? Там же ведь и тебе хватит, и нам.

— Чего хватит?

— А то уж ты не понимаешь! Ох уж ты мне!

— Не понимаю, Татьян Николавна. Расскажите.

Как она так Ульянку недооценила? Будто бы ни криком ее было больше не взять, ни слезами, ни угрозами. И вот что еще Татьяна почувствовала: Ульянка только в сок входит, а они с Виталиком отцвели уже, вянут. Лучше бы с ней по-хорошему договориться было.

Жалко коттедж кирпичный, в котором всех Татьяниных подопечных по комнатам можно было рассадить, жалко всю придуманную жизнь: хоть она и наспех была прикинута, а получилось сладко. Так красиво, как Татьяна даже и помыслить не смела, кабы не СВО. Зря и размечталась.

— Тебе вот что надо?

— В смысле?

— Ты вот это зачем все затеяла, с женитьбой? Ты чего хочешь получить?

— Не знаю.

— Ну что, квартиру ты там нашла себе или что? — предположила Татьяна.

— Или что.

— Ну сколько, сколько тебе надо на квартиру? Сколько, три миллиона? Четыре?

Ульяна пожала плечами. Татьяна заторопилась. У нее расчеты все были заранее уже прикинуты, в поезде как раз нашлось время начисто пересчитать.

— Вот сама посуди. Президентские деньги за ранение, это три миллиона будет. Так? Так. Там за инвалидность еще миллион, у нас первая группа, точно дадут. Четыре. Потом страховые выплаты, я смотрела, там два миллиона еще, военное страхование. И еще будет по увольнению со службы, единовременное пособие. Там три миллиона еще чуть не с половиной.

Ульяна прикрыла рот ладонью, как будто зевала.

— Четыре, да два, да три с половиной, это девять уже. Тут и тебе на квартиру, и нам хватит. Тебе от всего треть положена, это три миллиона. И нам с отцом шесть, да, Виталь? И все.

— А как вы так делите, Татьян Николаевна?

— Ну как-как? Вот так.

— Он сам разве не должен решать, Саша, кому его деньги? Это ведь он воевал.

Ульяна говорила это все равнодушно и лениво как-то, как будто спора никакого не было и не было из-за чего спорить. Как будто не жизнь решалась, а задачка школьная по математике.

— Ульянка... Я с тобой как со взрослой тут. А ты мне что? Виталя! Где валокордин у нас был?

— Не понимаю, почему мне треть, — покачала головой та.

— Ты одна, нас двое, по всем законам так, везде написано. У нас вона еще и двое детей на содержании, пока еще на ноги станут, но это пусть его, ладно...

— А нас тоже двое, — сказала Ульяна. — Вот я и ребенок. Пополам надо. Вас двое и нас двое.

— Дак его нету пока! Надо на день выплат будет считать!

Нету его, а может, и не будет еще. Ты и куришь вон как паровоз, и рыбу сырую жрешь, и за воротник, небось, еще закладываешь. Куда тебе хоть ребенка еще растить?

— Не хочешь внучка? — проговорила Ульяна медленно, вот ровно укуренная.

— Я-то?

Татьяна замешкалась, все ж таки в лицо врать она плохо умела, не этим брала. Так Ульянка ей вопрос поставила, как она сама себе старалась не ставить. И пронеслось в голове галерей со смазанными от короткой выдержки кадрами — коттедж и достаток, либо чужой внук; шесть миллионов, либо четыре; только ипотеку закрыть да ремонт доделать, либо и самим еще пожить. Да ведь это не только ее ребенок-то, а и Сашин, а будут ли у него еще? Ну, у него не будут, так будут у Светки, Светка с этим делом точно не замешкается, и этот вон обалдуй еще растет, а возможности такой уже больше не представится, жалко Сашку, но и себя жалко, так это ведь и для него тоже, эта ведь шалава с него денюжку стрясет и потом свинтит, поминай как звали, а мать сына свово не бросит, будет и комнатка своя, и уход, было бы на что. Покидала обрывки мыслей в каструлю, за десять секунд все сварила, вот и готов супчик.

— Дак это...

— Понятно, — Ульяна сглотнула, как будто в горле застряло что-то. — Не сходятся циферки, да? Тут это, Татьян-Николавна. Хорошо, конечно, что ты уже посчитала там у себя все. Только придется тебе это... Пересчитать.

Она пошатнулась, снова попыталась заткнуть себе рот, а потом шагнула к газону, согнулась, и ее стало рвать. Шла наружу какая-то зеленая дрянь из нее, воняло кислым. Судорогами шла, стонала, пыталась отдышаться, и сразу же следом ее накрывал новый позыв.

Виталя испугался, подбежал к ней, хотел Ульянке воды дать из своей бутылки, но ее все никак не отпускало.

— Врача, может? Отравилась, эт самое?

— Да не надо... Не надо мне врача. Это просто... Токсикоз это.

Взяла у него наконец бутылку, прополоскала рот. Выпрямилась — и сама зеленая вся.

— А чего это пересчитывать-то? — спросила у нее настороженно Татьяна.

— А там суммы другие получаются. Саша-то умер.

* * *

А больше нечем было заняться, как Сашу увезли — только звонить в реанимацию и спрашивать, как он там. Теперь-то она ему законная была, так что отвечали. Вот и ответили, что умер. Кровоизлияние, внутричерепное, и сепсис еще, что-то такое. Переспросила. Повторили то же самое.

Пачку скурила, пока ее Татьяна Николаевна нашла. Не знала, куда ей идти. В морг рано. Домой не хочется. Некуда идти, получается. Вот и сидела во дворе, смотрела на живых солдат. Они ходили, курили, болтали, смеялись. Кто-то плакал сидел, к кому мать приехала.

Тошнило сильно. Внутри — то ли в животе, то ли в горле — засела какая-то неведомая хуйня, переворачивалась с боку на бок, наматывала нервы, разрасталась, сдавливала и дыхательные пути, и пищевод: ни проглотить ничего, не выблевать. Уже подступала солено-горькая обильная слюна — думала, сейчас получится облегчиться, но оно не хотело наружу, оно хотело дальше изнутри Ульяну жрать.

Не смогла вот ты потерпеть.

Потерпеть со своей свадебкой.

И еще пусто очень стало. Все, что намечено, сделала, а зачем