Регистрация - Дмитрий Глуховский

чтобы знать, что в роковой час в стороне не остался. Чтоб перед внуками потом отчитаться. Для очистки совести, если уж совсем честно. А что, плохо это? Нет уж, лучше так, чем на диване отсиживаться. Ну это ладно, это он. «Не могу молчать» и все такое. А вот Кирюху хотелось бы очень от этого всего оградить, уберечь. Тем более, что в прежние годы и риски были меньше, и надежды наивней. Тогда можно было и побороться, ну или хотя бы сымитировать. А сейчас уже совсем глухое время настало, незачем шеей рисковать. Воспитывал его свободным человеком без страха — и вот, пожалуйста, довоспитывался.

А тут еще это, вчерашнее.

Вроде бы инцидент разрешился; в том, что Ульяна не станет на них стучать теперь, когда он позволил ей как будто бы в этом их споре одержать верх, Максим не сомневался. Ну, нужна человеку символическая победа — пожалуйста, нам не жалко, мы же понимаем, что до конца бьются только те, кому нужно непременно что-то доказать, бьются люди кем-то когда-то униженные — вот им великодушие проявлять в голову не придет, потому что каждое сражение у них — отголосок того самого первого их боя, проигранного. А Максим, в целом, прожил, не только по стечению обстоятельств, но и благодаря собственному моральному компасу (и инстинкту самосохранения, если уж на то пошло, тоже) жизнь без унижений, ну, скажем — без серьезных унижений, — так что и в этом вчерашнем нелепом противостоянии мог вполне себе позволить проявить к Ульяне снисхождение. Получалось, что называется, win-win: ситуация оставалась под контролем, Кирюха был выведен за контур. И, самое главное, разговор о миллионе рублей, который надо было отдать теперь взяткой не врачам — за регистрацию брака, а Ульяне — за молчание, закончился. Выходило так, что Максим, Ульяне как будто бы уступив, на самом деле ее в этой нетривиальной партии переиграл.

Максим дотянулся до кнопки ротации на вентиляторе и отжал ее, и наконец эта хреновина прекратила крутиться невротически туда-сюда, а стала дуть Максиму в лицо. Книга, которую черт уже знает куда перемотало, перестала трепыхаться. Максим откинулся в директорское кресло и улыбнулся себе.

И тут позвонила Марина.

— Максим... — сказала она почему-то шепотом. — Нам надо поговорить.

— Мы уже разговариваем, — спокойно ответил ей он, а внутри что-то замерло.

— Только не начинай орать, хорошо?

— Хорошо. Я вчера проорался уже.

— Я хочу, чтобы ты поехал и снял эти деньги. Для Ульяны.

Максим, хоть Марина этого и не видела, закатил глаза. Опять двадцать пять? Он прокашлялся.

— Зачем? Она что, вернулась к этой теме сегодня?

— Нет. Это я сегодня вернулась к этой теме.

— Марин... Мы же вроде бы нормально разошлись вчера, каждый остался при своем, нет? Она усвоила, что ей от нас ничего не светит. Все, инцидент исчерпан.

Она помолчала. Потом в трубке пикнуло.

— Можешь переключиться на видеозвонок? — попросила Марина.

— Хорошо, давай. Пожалуйста.

На экране возникло Маринино лицо — обездвиженное, как у паралитика. Она переключила камеру — и Максим понял, что она сейчас находится в комнате у Ульяны.

— Так-с. Очень интересно, — прокомментировал он.

— Я зашла... Пыль протереть. И... Вот у нее тут тетрадка на столе. И в тетрадке...

Она навела дрожащую камеру на клетчатые страницы, на которым рукописные буквы на квадратики распадались, видимо, телефон не очень ловил.

— Мне не видно так ничего, Марин. Связь дерьмовая. Что там?

— Я тебе могу прочесть, — сказала она, прерываясь. — Тут вот что. В управление ФСБ по городу Москве, заявление. От Царевой Ульяны Константиновны, дальше паспортные данные ее, она в них запуталась и зачеркнула.

— И что? — спросил Максим, хотя уже всю требуху у него внутри схватило.

— И еще тут вырвано несколько страниц.

Вентилятор жужжал ужасно громко, назойливо, но разогнать воздух у него больше не получалось.

— И что? — как кретин повторил он.

— Я хочу, чтобы ты сейчас поехал и снял деньги. А я ей напишу, что мы согласны ей помочь.

Максим молчал.

— Ты меня слышишь, Максим? — Марина переключилась на фронтальную камеру.

— Я слышу.

— И что ты молчишь тогда?

— Я не буду этого делать.

Под рубашкой потекли по телу из подмышек прохладные ручейки, защекотали. Максим утер лоб. Хотелось заорать. Хотелось спрятаться. Да куда ты спрячешься-то, болван? В домик? Никуда ты не спрячешься.

— Ну значит, я сама поеду снимать деньги. У меня есть на счету.

— Я против. Она нас ломает! Ты понимаешь?

— А мне неважно, против ты или за, Максим. Ты тут вообще ни при чем. Ты и твой эгоизм. Мы не о тебе тут говорим, а о Кирилле.

— Мы о нас обо всех говорим, Марина, — напомнил ей Максим.

— Оставь свои рассуждения на другой раз. Если ты не хочешь мне помочь, просто не мешай, ладно? Просто не встревай. Я вот тебе позвонила, чтобы предупредить тебя просто. Я все равно решила уже все и все сделаю, как считаю нужным.

Это вот ее парализованное лицо. Сколько она эту записку перечитывала, прежде чем ему позвонить, интересно? Наверное, уже всю комнату успела вверх дном перевернуть... Этот ее голос безжизненный.

На короткий миг — вот как разряд статического электричества проскальзывает — Максим ощутил Маринину правоту, но как только разряд — за миллисекунду — погас, он сразу эту не мысль даже, а царапинку на душе взял и заполировал бесследно.

— Марина... Ты понимаешь, что ты собираешься сделать сейчас, да? Ты хочешь ей помочь получить деньги за убийство.

— Замолчи просто, ладно? Просто заткнись. Я тебя прошу. Он не убийца, он жертва. Он такая же жертва, как мы все. Убийцы ты сам знаешь, где сидят. Наверху. Все, Максим. Увидимся вечером. Спасибо тебе большое за помощь.

Экран погас. Максим отложил телефон, но еще смотрел на него, никак не мог оторвать взгляд, пока в дверь не постучали. Максим чуть не подскочил в своем директорском кресле — так громко ему было. Кто так стучит, с какой стати?

— Максим Павлович?

— Женский, просительный. Галина. Вот еб твою мать, Галина Игоревна, ей-богу.

— Я занят! — крикнул он.

— Галина пошуршала и исчезла.

Просто нет больше сил с Мариной бороться, сказал себе Максим. Можно было бы сейчас упереться рогом, запретить ей снимать деньги, ехать домой ругаться...