Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

еще несколько минут, привел обильные примеры из истории науки – примеры многочисленных совпадений, когда в разных частях света ученые, ничего друг о друге ведать не ведая, знать не зная, совершали одни и те же открытия в одно и то же время.

В сущности, он прочел им целую лекцию, стоя на невидимой кафедре и всего лишь из учтивости не подчеркивая дремучее невежество своих собеседников. Резкостью с его стороны прозвучало, пожалуй, одно-единственное слово: “чушь”. Да и то нет. Словечко “чушь” было у него в таком же ходу, как у Ландау и у других “молодых”. В их устах оно звучало не бранью, а чисто научным определением.

– Эта брошюра – чушь, – закончил свою лекцию Митя. – С нею считаться не следует.

В разговор снова вступил Мишкевич.

– Дело не в брошюре и не в Попове и Маркони, – сказал он, – а в вас, в вашем, т. Бронштейн, патриотизме. Если даже Маркони совершил свое открытие самостоятельно – вы, т. Бронштейн, как советский патриот, обязаны настаивать на приоритете Попова.

Митя не вскочил, не закричал и не повысил голос. На лице у него появилось выражение, вовсе ему не свойственное, никогда мною не виданное: надменность. Мне случалось видеть Митю застенчивым, негодующим, насмешливым, веселым, спокойно-сосредоточенным, иногда усталым и хмурым, иногда, в минуты спора, ожесточенным и разгоряченным – но высокомерным никогда.

– Ваши представления о патриотизме, я вижу, чисто фашистские, – сказал он с высокомерной брезгливостью. – Я их не разделяю. Участвовать в фашистских подделках мне не подобает. Занимайтесь фальшивками без меня.

Он встал – я тоже. Не простившись, мы вышли из кабинета.

3

Разгром редакции продолжался. Наше Запорожье было обречено. Последовательности не помню, но помню со слов Шуры, Зои, Тамары Григорьевны, как Мишкевич, доказывая нашу преступность, подделывал и представлял начальству правленные нами корректуры, как он вызывал к себе литераторов и выспрашивал у них наши замечания, коллекционируя “идеологические ошибки”.

Криволапов и Мишкевич срочно готовили редакционную смену: они приняли на работу нескольких проходимцев, никакого отношения ни к литературе, ни к детям не имеющих, поручили им в срочном порядке “доделать” рукописи, подготовленные к печати нами, и демонстративно премировали своих холуев крупными суммами “за перевыполнение плана”.

А ответ на Митино письмо Мишкевичу с требованием расторгнуть договор на новую книгу все не приходил. Затеяна книга о Галилее была по настоянию Маршака, и он сопротивлялся разрыву, ожидая от Бронштейна еще многих и многих научно-художественных книг. Но воля Маршака теперь в счет не принималась. В издательстве настали другие времена, сменилось начальство, и слово Маршака уже отнюдь не было решающим. На свой вопрос, куда вернуть аванс за “Галилея”, Митя ответа не получил, и уже после того, как обозвал Мишкевича фашистом, снова обратился к нему.

Я лежала в постели – простуда, грипп, t 38°. Митя, не спрашивая моего совета, позвонил Мишкевичу.

Телефон у нас висел на стене в передней, от меня через комнату, но слышала я каждое слово.

– Митя, не надо! – кричала я. – Митя, перестань! Но Митя и на этот раз высказался без обиняков.

– Григорий Осипович? Говорит Бронштейн. Григорий Осипович, вы до сих пор не сообщили, куда вернуть аванс за книгу о Галилее. Книгу о Попове и Маркони я переделывать не стану. Я обдумал вашу деятельность, вашу роль в уничтожении редакции Маршака. Повторяю: пока работаете в издательстве вы – я печататься в Детгизе более не намерен. Я снова начну писать детские книги, когда вас наконец выгонят.

– Митя, не надо!

– Да, простите, Григорий Осипович, меня перебили… Да, повторяю: я снова начну работать в детской литературе, когда вы кончите – то есть когда вас выгонят. Полагаю, это случится скоро. Я вообще не детский писатель, я физик. Я подожду, пока вас выгонят, а до тех пор займусь своей наукой… Еще раз требую: сообщите мне, пожалуйста, номер сберкассы, чтобы я мог вернуть издательству полученный мною аванс. Позвонить в бухгалтерию? Благодарю вас.

Записав продиктованный номер, Митя пришел ко мне в комнату, положил мне руку на лоб, нахмурился – жар! – сел в ногах постели. “Ну что ты тревожишься, Лида? Ты воображаешь: сильнее кошки зверя нет. Этого мерзавца скоро выгонят. Я подожду. И я ведь в самом деле уже научился писать для детей. Мне уже не так интересно. Я умею”.

– Туся говорит, – сказала я, – что Мишкевич опасен не менее, чем позабытая на столе склянка с холерным вибрионом. Дети бегают вокруг, могут случайно глотнуть.

Митя весело махнул рукой.

– Ну что ты! Где этакому ничтожеству до холерного вибриона? Вибрион по сравнению с Мишкевичем – слон!

4

Когда именно произошел телефонный Митин разговор с Мишкевичем – я не помню. Митино письмо к нему помечено 5 апреля, а сообщение из бухгалтерии Детиздата о том, куда вернуть аванс, отправлено “Бронштейну, М.П.” 21 июня. Между этими двумя датами и совершился наш совместный визит в издательство. Во всяком случае, ко времени моего увольнения из штата и из “вне-штата” и ко времени письма и разговора – многие из наших знакомых, а также знакомых наших знакомых были арестованы. В отличие от большинства, берущего на веру всю кровавую чушь, сообщаемую в газетах, на собраниях и по радио, мы считали себя людьми понимающими. Ни на какие “лес рубят – щепки летят”, или “разберутся – и выпустят”, или “здесь, снизу, нам непонятно, а там, сверху, виднее” – мы не ловились. Шпиономанией не страдали тоже. Над теми, кто верил во “врагов народа”, во всякие россказни о “вредителях и диверсантах”, постоянно будто бы засылаемых в нашу страну капиталистами, – над этими верующими мы смеялись. Митя однажды со смехом рассказывал: зашел он у себя в Институте в профком, уплатить профсоюзные взносы. Туда же – секретарь партийной организации. “Слыхал? – спросил партийный секретарь у своего коллеги-профсоюзника. – Ермолаев арестован”. – “Ка-а-кой мерзавец!” – с воодушевлением воскликнул профсоюзник. Он верил: “у нас зря не посадят. Нет дыму без огня. Раз арестован, значит – враг”. Мы считали таких верующих – оболваненными, темными, глупыми.

Но сами-то мы – намного ли были умнее? Причины совершавшегося мы не понимали – а я не вполне понимаю и теперь (1983).

Какова же была мера тогдашнего нашего понимания? (Непонимания?)

Кругом происходит нечто чудовищное – это мы понимали. Арестовывают неповинных, клевещут на них многомиллионными тиражами – это мы понимали тоже.

Но – зачем?

Человеческому уму свойственно приписывать если не божеской, то, во всяком случае, человеческой воле – некую целенаправленность, а значит, и смысл. Если бы Большой Дом арестовывал тех, кто “не принял советскую власть”, – цель была