Немного чумы - Роман Львович Шмараков

над угрозами, рыцарь вспыхнул от гнева и, подобрав камень, швырнул изо всей силы, да так удачно, что, угодив серу Никколо в висок, заставил его повалиться набок. Рыцарь хлопнул в ладоши и подбежал посмотреть, какого наглеца он наказал; он склонился над нотарием, и хотя не имел при себе фонаря, однако умел разглядеть, что у его ног мертвец. Это открытие заставило его протрезветь от гнева и взять попечение о своей судьбе, ибо, мыслил он, городские власти не пощадят его чести и головы, когда сделается известно, что он убил человека без причины. Рыцарь побежал к себе на конюшню, вывел оттуда вороную кобылу, которую думал продать, потому что она припадала на одну ногу, и с Божьей помощью постарался взвалить на нее покойника, остерегаясь звать слуг, из которых каждый мог стать против него доносчиком. Порядком поваляв сера Никколо с конского хребта то на одну, то на другую сторону, его убийца напоследок усадил его подобающим образом, дав ему в руки поводья, а затем хлопнул лошадь по крупу и пустил по улице. Нотарий тронулся, а рыцарь глядел ему вслед сколько хватало глаз, уповая этою выдумкою избежать тяжелых следствий своей горячности.

Между тем фра Джироламо, запыхавшийся в бесплодных поисках спящего сторожа, наконец почувствовал тревогу за брошенное им тело и побрел к калитке, из коей вышел как раз вовремя, чтобы застать хромой топот и удаляющуюся спину рыцаря, которую тот надсадил, обучая покойника верховой езде; и поскольку фра Джироламо не знал, что здесь творится, то рассудил за благо притаиться и переждать время, пока рыцарь скрылся, а сер Никколо отъехал достаточно далеко; тогда минорит пустился за ним, напрягая слух и стараясь пыхтеть тише.

А лошадь под сером Никколо, никем не понукаемая, прошла из одной улицы в другую и замедлилась подле дома, из дверей которого к ней тотчас выбежало несколько человек. Они обступили понурившегося сера Никколо, хватая его за колени и призывая сойти с коня поскорее, ибо здесь давно его ждут. В этом доме жил старый ростовщик, долго мучимый болезнью, который, наконец почуяв, что лучше поступиться частью своих денег, чем уйти туда, куда их с собой не утянешь, велел слугам призвать врача, твердо оговорив цену, выше которой он никак не мог поставить свое спасение, и велев им сперва предлагать половину и за каждую надбавку торговаться. Слуги ростовщика, благословляя в сере Никколо подоспевшее исцеление своего господина, возвестили ему, что больной готов заплатить ему столько-то, хотя болезнь его, по совести, пустячная и не стоит таких денег; однако сер Никколо не спешил с ними согласиться, и они, поколебавшись, прибавили одну восьмую от начальной суммы. Так, с горькими увещеваниями и жалобами, воздевая руки, они возвышали и возвышали цену, пока в частых спотыканиях не дошли до заповедной черты; видя, однако, что Бог послал их хозяину на исходе лет скареда, подобного ему, и ожесточаясь от смущения, они напустились на сера Никколо с попреками, что в нем-де, верно, совсем нет христианской крови, если он может обирать бедняка, пользуясь его тягостями, каковые речи нотарий сносил с редким равнодушием. Эти пререкания тянулись бы долго, если бы один из слуг, отряженный совещаться с хозяином, не вернулся из дому с вестью, что ростовщик только что отдал свой долг общей природе и его здоровью теперь ничто не угрожает. Рассерженные слуги подняли палки на сера Никколо, виноватого во всем, и одного-двух ударов оказалось достаточно, чтобы он повалился с коня, а в слугах гнев уступил место страху, затем что, обступив упавшего, они увидели, что спровадили его той же дорогой, по какой он пустил их хозяина. Недолго думая они подняли сера Никколо и бережно усадили в седло, а поскольку он кренился набок, то вынесли из дому копье, кем-то заложенное их хозяину, и связали копье, сера Никколо и его сбрую между собою, да так добротно, что мало кто на земле мог бы их развязать. Закончив с этим, они без долгих напутствий простились с новым знакомцем, и сер Никколо, испытавший на себе неусыпное рвение, с каким его земляки берегут добрую честь своих дочерей и невинность своих сундуков, потрусил прежним порядком дальше, воздев в левой руке копье, а слуги вернулись к своему покойнику.

Вышло так, что лошадь под сером Никколо, бредущая, как ей вздумается, оказалась наконец против его дома, где вдова, снедаемая унынием, оплакивала как мужа, в расцвете лет сошедшего в могилу, так и свое счастье, которое он увлек с собою; и вот, уверившись, что жизнь ей более не мила, она с глубоким стенаньем промолвила: «О Никколо, Никколо, где же твои обещанья, что ты всегда будешь моим утешением и радостью? Посмотри, нет у меня теперь горя больше, чем ты, не вижу я любезного твоего лица, не слышу сладостной беседы, а всего горше – что ты не придешь исцелить рану, которую сам же нанес. Но недолго нам быть в разлуке, скоро я приду и лягу с тобой под смертной сенью, как лежали мы прежней ночью под одним одеялом».

С этой кроткою укоризной глянув в окно, которое у нее, невзирая на поздний час, оставалось открытым, она увидела на улице своего мужа, в том самом одеянии, как его схоронили, с подвязанной челюстью, на черном коне, на котором восседал он недвижно, с копьем в руке, при жизни не касавшейся никакого оружия. От этого чудесного зрелища она прикрыла рот руками и отступила назад, трепеща, как плотица на крючке, и еле сохраняя силы, чтобы не упасть без памяти. На ее счастье, в эту минуту подоспел фра Джироламо, обегавший полгорода за сером Никколо, и женщина, завидев, что на улице есть кто-то еще, и по платью различив в нем монаха, воззвала жалобным голосом:

«Святой человек, благослови вас Господь! Вы, верно, не откажете в помощи бедной вдове. Вон там перед вами мой муж, Никколо Гвидотти, – тот, что восседает на коне так горделиво; он умер в прошлую пятницу, как подобает христианину, а теперь, видно, пришел за мною, как только раздобыл коня и копье, хотя могу поклясться чем угодно, что я всегда была честна и ему не в чем меня укорить; сделайте милость, уговорите и убедите его уйти обратно, не держа зла и не трогая меня пальцем, а я закажу поминанье в монастыре, как собиралась; и не медлите с этим, прошу вас, покуда страх не отправил меня за ним следом».

Фра Джироламо, видя, куда клонится дело, отдышался от беготни и важным голосом возвестил вдове, что он,