Немного чумы - Роман Львович Шмараков

недостойный, наделен от неба особым даром возвращать строптивых мертвецов туда, откуда они выходят, обманывая сторожей, и что, видя достойную женщину в такой тесноте, он приложит всю свою силу, хотя много потратил ее на прошлой неделе в Козенце и других местах. Вдова не знала меры в благодарностях и спустила ему из окна половину тех денег, что были у нее отложены на монастырь, а фра Джироламо отнекивался, говоря, что для него лучшая награда – исполнить заповедь Христову: «Коли сделали вы одному из братьев Моих меньших, Мне сделали». Спрятав деньги за пазуху и провожаемый благословеньями вдовы, фра Джироламо взялся за поводья и повел коня за собою, тихонько понося сера Никколо в следующих выражениях:

«Несчастный, какой срам и поношение ты наводишь на себя, прикрываясь личиной святости, чтобы смущать людей! Посмотри же, посмотри – тот краткий час, на который тебя выпустила земля, ты истратил, чтобы удовлетворить своей низменной мстительности и до смерти испугать бедную женщину, за которой, может, и есть кой-какие грешки, но ведь если б не я, ты напрокудил бы втрое больше! Вспомни, что наряд, в который тебя облекли помимо твоего желания, советует тебе плакаться о прежних грехах, если в этом еще есть польза, а не гоняться за новыми, и не пытайся взять с собой больше, чем можешь унести!»

Когда же навстречу им попадался прохожий, фра Джироламо тотчас менял тон и, обращаясь к своему всаднику с крайней угодливостью, говорил: «Не беспокойтесь, сударь, мы будем там в самом скором времени». С такими и подобными речами он торопился доставить сера Никколо к месту его упокоения, пока солнце не взошло и сторож не сделал какой-нибудь оплошности.

Паломник

Жил в Сиене некий Ортодосьо Чентурьоне, человек большой учености, но без меры вздорный и докучливый, который попреками, наставлениями, а паче всего ревностью до того довел жену, монну Софронию, что она день напролет проводила в унынии и беспокойстве, даром что была женщина здравомыслящая и жизнерадостная. Наконец она решила искать помощи, хоть ей и не хотелось вывешивать белье на площади, и явилась к священнику, фра Тимотео, с жалобами, что под супружеским венцом дни ее сокращаются быстрее, чем у других людей, и что если он не порадеет ей, явившись ангелом мира, то ей не на кого больше надеяться. Сими и подобными словами она разжалобила фра Тимотео так, что он в тот же день явился в дом к серу Ортодосьо, коего застал за поучениями домочадцам, и в уединенном покое сказал ему следующее:

«Ортодосьо, в нашем приходе нет никого другого, кто подобно тебе был бы украшен всяческими познаниями, так что мы справедливо можем хвалиться тобой перед всем городом; но ты знаешь, что когда человек достигает высоты в добродетелях, тут-то ему и следует остерегаться разнообразных коварств от дьявольских сил, коим его успехи несносны. Преимущественное же орудие, коим мы превозмогаем и посрамляем Сатану, есть смирение и уязвление себя созерцанием своих грехов. Ты, я думаю, достиг уже таких степеней, идя от доблести к доблести, что должен смотреть вокруг себя с вящей осторожностью, дабы не упасть с неизмеримой высоты; мне пришло это опасение, и я поспешил с предупреждением, зная тебя как человека благоразумного и внемлющего советам».

Сер Ортодосьо выслушал эти слова с большим удовольствием, ибо ему льстило, что он обратил на себя внимание Сатаны; когда же священник закончил проповедь, составленную с таким искусством и кропотливостью, уверенный, что сер Ортодосьо воспримет его намеки наилучшим образом, тот начал с благодарности за великую бодрость, поданную ему сим наставлением, и просил у фра Тимотео несколько дней отсрочки, в течение которых он обмыслит свое христианское дело со всем остроумием, имущим служить его исполнению. Приуныв от такого посула, фра Тимотео поспешил известить о разговоре монну Софронию, чувствуя, что мало он ей помог своим священным посредничеством, и уповая, что она сумеет выправить это дело к общему благу.

Меж тем сер Ортодосьо обдумал свои намерения достаточно, чтобы не держать их долее под спудом, и ради этого пригласил к себе фра Тимотео, а когда тот явился, то, не дав ему перевести дух, начал такую речь:

«Со всевозможным тщанием разобрав, как мне ныне послужить Господу нашему и вернуть ему два таланта против одного, я не вижу ничего лучшего, чем немедля отправиться в паломничество, целью коего будет город Иерусалим. Подлинно, если я приму на себя такой обет и приложу попечение его исполнить, то прославлю и город наш, обладающий самой глубокой и плодоносной ученостью, донеся весть о том, как процветают у нас искусства, до конца вселенной; если же выпадет случай, то и послужу Церкви в тех краях, кои ныне преданы во власть неверных, сидящих во тьме неведения, которую я дерзну рассеять».

Тут монна Софрония, надеявшаяся, что ее супруг решит угодить своей душе, прислуживая бедным в течение года или каждое воскресенье обходя церкви города босым, не вытерпела и закричала:

«Значит, пропасть с твоей головою и всему нашему дому: ведь ведомо тебе, как люди завистливы к чужой славе, а если она к тому же принадлежит чужаку и человеку другой веры, они сочтут заслугой отправить тебя на тот свет и будут ссориться из-за того, кому первому наложить на тебя руку, – а я, горькая, останусь век доживать, вместо обычной твоей ласки и доброты видя лишь твою статую в церкви, когда тебя причтут к мученикам наравне со святым Стефаном; да если ты и уцелеешь, что вне всякого вероятия, то ведь паломничество это займет не один год: на кого же ты думаешь оставить учеников своих, у коих нет другого света в окошке, и весь этот город?»

Слыша это, сер Ортодосьо смутился, ибо доводы жены показались ему разумными и совпадали с тем, что говорят о зависти Аристотель и Св. Василий Великий, равно как и с тем, что он привык думать о себе; он молчал, и жена уже торжествовала, думая склонить его к умеренности и уговорить не простирать своего сияния дальше Модены, как вдруг лицо его просветлело, и он, воздев палец, сказал:

«Это верно, что препятствия настоят неодолимые, и любого другого они заставили бы отступиться; я, однако же, найду способ совершить свое намерение, вместе с тем не оставляя дома и людей без своего попечения; выслушайте же, что я придумал. Ежедневно я стану ходить по дому, высчитывая, сколько шагов я сделал, и так совершая дневное поприще паломника; а поскольку расстояния от нас до святых мест