Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев

– Он всем дедом приходится, – как-то нехотя пояснил лейтенант. – Старики да дети – всем родня: этому меня бабка еще в зыбке учила.

– Странно вы как-то объясняете, – строго заметила Кира Сергеевна. – Мы понимаем, кто сидит перед нами, не беспокойтесь. Никто не забыт, и ничто не забыто.

– Мы каждую смену проводим торжественную линейку у обелиска павшим, – поспешно пояснила вожатая. – Возлагаем цветы.

– Мероприятие, значит, такое?

– Да, мероприятие! – резко сказал физрук, решив опять защищать женщин. – Не понимаю, почему вы иронизируете над средствами воспитания патриотизма.

– Я, это… Я не иронизирую. – Лейтенант говорил негромко и очень спокойно, и поэтому все в комнате злились. Кроме старого фронтовика. – Цветы, салюты – это все правильно, конечно, только я не о том. Вот вы о мраморе говорили. Мрамор – это хорошо. Чисто всегда. И цветы класть удобно. А что вот с таким дедом делать, которого еще в мрамор не одели? Который за собой ухаживать не может, который в штаны, я извиняюсь, конечно… да к водке тянется, хоть ты связывай его! Чем он тех хуже, которые под мрамором? Тем, что помереть не успел?

– Простите, товарищ, даже странно слышать. А льготы инвалидам войны? А почет? Государство заботится…

– Вы, что ли, государство? Я же не о государстве, я о ваших пионерах говорю. И о вас.

– И все-таки! – Кира Сергеевна выразительно постучала по столу карандашом. – И все-таки я настаиваю, чтобы вы изменили формулировку.

– Что изменил? – переспросил участковый.

– Формулировку. Как неправильную, вредную и даже аполитичную, если смотреть в корень.

– Даже? – переспросил милиционер и опять неприятно усмехнулся.

– Не понимаю, чего усмехаетесь? – пожал плечами физрук. – Доказательства есть? Нету. А у нас – есть. Получается, что клевету поддерживаете, а это знаете чем пахнет?

– Плохо пахнет, – согласился лейтенант. – Скоро почувствуете.

Он говорил с горечью, без всяких угроз и намеков, но тем, кому он это говорил, слышалась не горечь, а скрытые угрозы. Им представлялось, что участковый темнит, что-то сознательно недоговаривает, и поэтому они опять замолчали, лихорадочно соображая, какие козыри выкинет противник и чем эти козыри следует бить.

– Конь, он как человек, – неожиданно вклинился старик и опять задвигал ногами. – Он только не говорит, он только понимает. Он меня спас, Кучум звать. Статный такой Кучум, гнедой. Счас, счас.

Инвалид встал и начал суетливо расстегивать пуговицы рубашки. Тяжелый орден, обвиснув, раскачивался на скользкой ткани, а дед, бормоча «счас, счас», все еще возился с пуговицами.

– Он что, раздевается? – шепотом спросила старшая пионервожатая. – Скажите, чтоб перестал.

– Он вам второй орден покажет, – сказал лейтенант. – На спине.

Не совладав со всеми пуговицами, старик стащил рубашку через голову и, не снимая с рук, повернулся. На худой, костлявой спине его под левым плечом был виден бурый полукруглый шрам.

– Это зубы его, зубы, – все еще стоя к ним спиной, говорил дед. – Кучума, значит. Контузило меня на переправе, так в воду оба и упали. Я, это, соображения не имел, а Кучум – вот. Зубами за гимнастерку да вместе с мясом, чтоб покрепше. И выволок. И упал сам. Осколком у него ребра выломало, и кишки за ним волочились.

– Какая гадость, – сказала вожатая, став пунцовой, как галстук. – Кира Сергеевна, что же это такое? Это же издевательство какое-то, Кира Сергеевна.

– Одевайся, дед, – вздохнул лейтенант, и опять никто не почувствовал его боли и заботы: все своей боли боялись. – Простудишься, так тебя никакой Кучум больше не вытащит.

– Ах, коник был, ах, коник! – Старик надел рубаху и повернулся, застегиваясь. – Мало живут они, вот беда. Все никак до добра дожить не могут. Не успевают.

Бормоча, он заталкивал рубаху в мятые штаны, улыбался, а по морщинистому, покрытому седой щетиной лицу текли слезы. Желтые, безостановочные, лошадиные какие-то.

– Одевайся, дедушка, – тихо сказал милиционер. – Дай я тебе пуговку застегну.

Он стал помогать, а инвалид благодарно уткнулся ему в плечо. Потерся и вздохнул, будто старая, усталая лошадь, так и не дожившая до добра.

– Ах, Коля, Коля, дал бы ты мне три рубля…

– Родственник! – вдруг торжествующе выкрикнула Кира Сергеевна и резко хлопнула ладонью по столу. – Скрывали, путали, а сами привели юродствующего родственника. С какой целью? Под фонарем ищете, – чтобы виноватого белить?

– Конечно же это ваш собственный дед! – тотчас же подхватил физрук. – Это ж видно. Невооруженным глазом, как говорится.

– Мой дед в братской под Харьковом лежит, – сказал участковый. – А это не мой, это колхозный дедушка. А кони, которых ваша великолепная шестерка угнала, то его были кони. Колхоз их, коней этих, ему, Прокудову Петру Дементьевичу, передал.

– Насчет «угнали», как вы употребили, доказать еще придется, – внушительно отметила Кира Сергеевна. – Я не позволю чернить вверенный мне детский коллектив. Можете официально заводить «дело», можете, а сейчас немедленно покиньте мой кабинет. Я подчиняюсь непосредственно области и буду разговаривать не с вами и не с этим колхозным дедом, а с соответствующими компетентными товарищами.

– Вот, значит, и познакомились, – невесело усмехнулся лейтенант. Надел фуражку, помог старику подняться. – Пойдем, дед, пойдем.

– Дал бы три рубля…

– Не дам! – отрезал участковый и обернулся к начальнице. – Не беспокойтесь, не будет никакого дела. Кони были списаны с колхозного баланса, и иск предъявлять некому. Ничейные были кони.

– Ах, кони, коники, – завздыхал старик. – Теперь машины ласкают, а коней бьют. И никак им теперь не дожить до жизни своей.

– Позвольте. – Кира Сергеевна растерялась едва ли не впервые в своей начальнической практике, поскольку поступок собеседника не укладывался ни в какие рамки. – Если нет никакого «дела», так зачем же… – Она медленно встала, вырастая над собственным столом. – Как вы смели? Это недостойное подозрение, это… У меня нет слов, но я так не оставлю. Я немедленно поставлю в известность вашего начальника, слышите? Немедленно.

– Ставьте в известность, – согласился лейтенант. – А потом пошлите кого-нибудь конские трупы зарыть. Они за оврагом, в роще.

– Ах, кони, коники! – опять заныл старик, и слезы капали на нейлоновую рубашку.

– Они, значит, что… умерли? – шепотом спросила вожатая.

– Пали, – строго поправил лейтенант, глядя в доселе такие безмятежные глаза. – От голода и жажды. Ваши ребята, накатавшись, их к деревьям привязали, а сами уехали. По домам. Кони все объели, до чего дотянуться смогли: листву, кусты, кору древесную. А привязаны были высоко и коротко, так что и пасть им не удалось: висят там на уздечках. – Он достал из кармана несколько фотографий, положил на стол. – Туристы мне завезли. А я – вам. На память.

Женщины и физрук с ужасом смотрели на оскаленные, задранные к небу мертвые лошадиные морды с застывшими в глазницах слезами. Корявый дрожащий палец влез