Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

уже благополучно обвенчалась с этим юношей. Он видел, как она стремилась получить место. Это приключение крепко-накрепко привязало их друг к другу. Взяв его под руку, державшую руль, Элоиза увидела все в ином свете: будто она уже трудится на новом месте, не забывая о всех прочих трудах, и теперь хочет быть неразлучной с этим меховым пальто и с золотым футбольным мячиком, чтобы до скончания века готовить завтрак на гавайской гитаре.

Надумай вы спросить Элоизу, как прошли следующие шесть месяцев, она бы ответила, что трудилась не покладая рук и при этом нервничала так, что жизнь уже стала ей не в радость. Надумай вы задать тот же вопрос миссис Гоутбек, та ответила бы, что Элоиза не приучена аккуратно ставить обувь и что интеллигентную малышку лишь по воле Провидения миновала целая череда несчастных случаев.

Однако Элоиза держалась за свое место и выкладывалась без остатка, если, конечно, накануне возвращалась не слишком поздно; можно было подумать, что сценическое чтение произведений из учебной программы действительно помогало ей строить свое будущее. Она всерьез занялась накоплением средств, чтобы продолжить образование в Нью-Йорке.

Но потом внезапно – как всегда – наступила весна, и производители наводнили витрины туфлями для гольфа; из распахнутых дверей аптечных кафе потянуло шоколадом, а в дешевых универмагах из динамиков загремела музыка, перекрывая даже трамвайный грохот, и Элоиза не устояла.

Первым делом она купила бежевый плащик – слишком легкий, чтобы надеть его до наступления жары, когда уже будет поздно ходить в плаще. Чтобы компенсировать эту промашку, она заказала по почте новые материалы из учебной программы и, несмотря ни на что, стала ходить в плаще, отчего заболела гриппом. Вслед за тем у нее случился тяжелый приступ одиночества от постельного режима, и значительная часть накоплений ушла на нечто голубое, сплошь в перьях, и кое-что летящее, зеленое с розовым. Подвернулась и миленькая круглая шляпка, которая, правда, ее старила, и еще одна, которую она сдвигала набок – это смотрелось так, будто голову обвивали кольца Сатурна. Того требовало самовыражение, а оно обходится недешево. Но хозяйке она сказала, что в течение следующих трех месяцев будет откладывать каждый цент, чтобы летом наведаться в Нью-Йорк.

Самовыражение не прошло втуне: оно укрепило ее доверие к ректорам колледжей как к ценителям драматического таланта, а помимо этого привлекло к Элоизе внимание новых знакомцев: у одного лицо было открытым, как взломанный сейф, а другой декламировал ей киплинговских «Женщин»[233].

В конце концов Элоиза, уверовав, что накопит такую сумму, которая с лихвой покроет ее проживание в Нью-Йорке во время стажировки, поехала домой, чтобы держать совет с родными. Отцовские представления о сценической деятельности базировались на стереодиапозитивах тысяча восемьсот девяностых годов, а мамины определенно коренились в Библии. Моррису Гесту впору было ставить «Миракль» у них в парадной гостиной![234]

Элоиза черпала храбрость из золотых футбольных мячиков, подписывала фотографии, хранившиеся у нее в ящике стола, и возвращалась к работе в таком энергичном расположении духа, что интеллигентная девочка за один день выучивала у нее по два столбца таблицы умножения. Оставалось только копить жалованье.

Дни тянулись медленно. С утра – занятия: уроки по переписке для детей; Элоизе они доставляли особое миссионерское удовольствие. Затем на полчаса – ее любимый предмет: мифология. Слыша из детских уст замысловатые – язык сломаешь – греческие имена, Элоиза постоянно думала, что жизнь все же диковинная штука.

Она сроднилась со своей подопечной – настолько, что могла полностью забыть о ней во время долгих загородных прогулок и предаться мечтам, в которых всплывали все смутные, нерешенные загадки прошлого и неразрешимые состояния будущего – не розовые, не туманные, не какие-то определенные, а просто заполненные мягким светом, какой, наверное, ощущается незрячими под бледным весенним солнцем.

С наступлением сумерек полагалось принять ванну и спеть несколько куплетов «Что толку?»[235], а потом, если хозяева планировали провести вечер дома, она отправлялась в кино или же на танцы в местную гостиницу со своим очередным ухажером. Элоиза жить не могла без мороженого. Поразительно, что это никак не влияло на ее кожный покров, хотя из мороженого она сооружала и купол для ломтика пирога, и постамент для пирожного, и каемку для бананов, а еще маскировала его под рагу, супы и пудинги. Но вкус к таким простым ухищрениям отнюдь не свидетельствовал о простецких вкусах.

Когда весна полностью вступила в свои права, Америка, с точки зрения четы Гоутбек, стала похожа на мальчишеский карман. В доме уже витала охота к перемене мест, а неподвижный пригород кишел, как бутыль с мухами. По вечерам Элоиза все чаще бегала куда-нибудь развеяться, и к тому времени, когда воздух начал причудливо, как сдувшийся шарик, размягчаться, оседать и касаться земли, ее благие намерения улетучивались в том же ритме. Стоило Гоутбекам объявить о предстоящей поездке за рубеж, как оплошности Элоизы стали множиться, и вскоре она уже барахталась в омуте невыполненных поручений, но по-прежнему таскала за собой свою подопечную, словно любопытного щенка, которому хочется все кругом обнюхать.

Скандал грянул за четыре дня до истечения контракта. Взаимные упреки выплескивались на лестницу; выявились упущения в дневной детской, лились слезы в коридорах, а в довершение всего раздался непонятный телефонный звонок с претензиями, высказанными глубоко уязвленным тоном. Видимо, в посудных шкафах обнаружился полный хаос, у ребенка не нашлось даже пары свежих носков, да еще пришел счет на целых восемь долларов за телефонные звонки на незнакомые Гоутбекам номера – таков был внушительный список провинностей. Элоиза всеми силами старалась исправиться (она подтвердила миссис Гоутбек, что в последние дни манкировала своими обязанностями), но на это уже не оставалось времени, а потому ближе к вечеру она укатила на серой со стальным оттенком подержанной машине, увозя с собой фотографии, бальные карточки и пачку адресованных нью-йоркским импресарио рекомендательных писем от мистера Гоутбека – достаточно, чтобы ей устроиться в сорок кордебалетов и один исправительный дом.

Но в любой мотивирующей силе Элоиза усматривала божественное начало, считая, что люди ждут ее прихода, как узник – суда: либо с надеждой на освобождение, либо с дурными предчувствиями. В ее сознании эти альтернативы слились воедино, когда она вновь очутилась дома. Ее терзали сомнения: так ли она замечательна, как привыкла считать; а Нью-Йорк уже казался невероятно далеким от выцветшего бревенчатого дома, где по воскресеньям сервируют обильные – пальчики оближешь – трапезы, утро начинается с шума уборки, а открытый печной огонь отбрасывает черные тени.

Нью-Йорк казался настолько далеким, что Элоиза целых три месяца не могла заставить себя натянуть башмаки на резиновом