Нелепая история - Луис Ландеро

так и было на самом деле? Могло ли все это просто привидеться мне из-за страха, что я выглядел карикатурно? А голос Пепиты? Врала ли память, уверяя, что в нем слышалась легкая издевка, втайне разделенная другими слушателями? И в момент прощания: не было ли в ее голосе подчеркнутой снисходительности, обычной для тех, кто говорит с чудаковатыми или странными людьми, вызывающими не столько интерес и уважение, сколько смех и жалость? Шептались ли обо мне у меня за спиной?

Мучимый сомнениями, практически убежденный в том, что выставил себя на посмешище, я решил как можно скорее снова встретиться с Пепитой. Теперь меня подгоняла не только влюбленность, но и стремление исправить свою оплошность и восстановить честь и доброе имя.

11

И здесь необходимо сделать еще одно отступление, даже если доктору Гомесу и невежественному читателю это не понравится. Я бы, кстати, советовал им прочитать его повнимательнее: так будет проще многое понять и про меня, и про окружающих. Я уже говорил ранее и скажу снова, что с большим пиететом отношусь к давно устаревшему и забытому всеми анахронизму чести. Для меня важно, очень важно мнение окружающих. Все мы, ну или, по крайней мере, я, в значительной степени являемся тем, что окружающие думают о нас. Они делают нас теми, кто мы есть, и ломают наш собственный образ. Если бы кому-то вздумалось напугать меня, как в детстве, вместо бабайки вполне подошли бы окружающие. Вот уж всем бабайкам бабайка! Да, сегодня многие гордятся тем, что их не волнует общественное мнение, или делают вид, будто это так: мол, все это предрассудки и неприемлемая тирания социума, но для меня старое понятие чести не утратило своего значения, и мне не стыдно это признать. Более того, я горжусь тем, что мне не стыдно это признать. И если что-то и беспокоит и мучает меня, так только страх оказаться не на высоте, выглядеть недостойно, фальшиво. Мой самый большой кошмар — быть нелепым в глазах окружающих.

У этой одержимости честью долгая история. Мой отец всю жизнь проработал грузчиком в магазине стройматериалов. Не смог выбиться наверх, выбраться из ямы. Грузил и разгружал. Поддоны кирпичей, мешки цемента и песка, камень, дерево, металл — все подряд. Его, кстати, тоже звали Марсьяль. Отец провел полжизни, утирая пот со лба рукавом своей робы, и этот жест превратился у него в подобие тика, повторявшегося, даже когда он сидел и отдыхал дома. И каждый раз, когда он утирал пот, мама вздыхала. Отец был немногословен. Мне кажется, что жизнь вогнала его в какой-то необратимый ступор. Между собой мы говорили только о самом необходимом. Нам нечего было сказать друг другу. Умер он вскоре после выхода на пенсию. Но перед этим в больнице дал мне единственный за всю свою жизнь совет: «Не давай поводов для пересудов». Может быть, он уже отходил и не совсем соображал, что говорит. Я даже не уверен, обращался ли он именно ко мне. Но совет показался мне дельным, и с тех пор я старался безукоризненно следовать ему, идя наперекор мимолетным веяниям, когда каждый и в социальных сетях, и в личной жизни старается стать объектом всеобщего внимания.

И здесь я ненадолго хотел бы вернуться к очень удачному и глубокому выражению, о котором немало размышлял в часы досуга: «Быть на высоте». От того, в какой мере ты владеешь искусством сосуществования, умения быть на высоте, напрямую зависят отношения с окружающими, а значит, и гармония духа, и само человеческое счастье. И первое, что хотелось бы отметить по этой важнейшей теме в порядке теоремы или закона, следующее: «При общении в группе высота, на которой необходимо быть, вне зависимости от обстоятельств остается величиной постоянной» — следовательно, изменить ее невозможно.

Из этого вытекает неизбежный вывод, что высота эта не может быть ниже высоты, на которой находятся собравшиеся, но и подняться выше нее, как бы ты ни старался, не удастся. Иными словами: если кто-то оказывается не на высоте, причина здесь или в том, что он попросту не достает до нее, или в том, что пытается ее превысить.

Такова вкратце моя теория. Разумеется, на нее могут возразить: «Все это верно, когда речь идет о людях особенных, необычных, кто безусловно стоит выше тебя, но если мы говорим о людях простых, несложно быть выше их, а следовательно, и обстоятельств». Нет. Быть выше людей, которые ниже тебя, — все равно что быть ниже избранных. И в том, и в другом случае ты не на высоте: или не дотягиваешь до планки, или пытаешься перепрыгнуть ее. Вынужден повторить: высота вне зависимости от обстоятельств остается величиной постоянной.

Тут кто-то спросит: «А как же тогда общаться с людьми низкими и подлыми, не скатываясь до их уровня?» Вопрос интересный. Могу лишь сказать, что все зависит от способности человека находиться с другими, не становясь частью их круга. Я в таких случаях предпочитаю молчание, неясную, едва заметную улыбку, роль нейтрального свидетеля, притворяющегося, что он не слишком понимает то, что видит и слышит, эдакого условного иностранца. Да, пожалуй, именно иностранца, пусть и в переносном смысле, потому что, сталкиваясь с людьми пошлыми и вульгарными, действительно хочется стать иностранцем или хотя бы прикинуться им. Тогда тебе не нужно ни занижать планку, ни бороться с искушением задрать ее, ты как бы выходишь за рамки, не вступая в конфликт с собеседником.

Мне не хотелось бы слишком затягивать эту философскую интерлюдию, но вынужден отметить кое-что еще. Когда происходит какое-то важное мероприятие, планка обычно задается человеком, стоящим на высшей или просто более высокой иерархической ступени. Только вот обусловлено это не его талантами и выдающими качествами, а социальным протоколом. На менее формальных встречах некий протокол, условные правила игры всегда сохраняются, однако собравшиеся часто нарушают их и борются друг с другом за право задать планку и решать, кто чему должен соответствовать. Такова борьба за власть, в которой ежечасно и ежедневно участвуем все мы. И история этой борьбы — история наших социальных связей: дружбы, любви, дел и так далее. Более того, борьба эта неизбежна, даже когда собеседников всего двое.

Соответственно, на любой встрече под гладью заявленных и обсуждаемых тем схлестываются мощные подводные течения, противоборствующие в определении важного вопроса: кто здесь главный? Только об этом на самом деле и идет речь, только в этом и заключается спор.

Я знаю, что сейчас популярна превратившаяся в избитую истину точка зрения, будто