На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

«А меня Саша», – ответила я, не отрывая взгляда от банки.

Анна пояснила, что Питер пришел в гости, так как ему нужно срочно съезжать с мастерской и он хочет снять у нас комнату.

«О, мастерская, прикольно, – сказала я. – Вы чем занимаетесь?»

«Я – художник».

По моему лицу невольно проскользнула улыбка. «Как каждый третий в этом городе. Смотрите, из нас только Сабина не живет в Берлине, вы как раз третий получаетесь».

Питер вежливо улыбнулся и спросил, чем занимаюсь я.

«Я – ассистент продюсера».

«Совсем другое дело, – отозвался Питер и иронично покачал головой. – Хотите чаю?»

Леберкезе оказалось съедобным, блины – фантастическими. Не знаю, какой он художник, но готовит отменно, подумала я.

«Извините, я сегодня еще не ложилась, – сказала я, вставая. – Пойду».

«Танцевали до утра?»

«Нет, молчала с техно-диджеем, – ответила я. – Приятно было познакомиться».

Следующую вылазку на кухню я совершила в районе четырех дня. На кухне сидела Анна. Она спросила меня, как я отнесусь к тому, что Питер у нас поживет.

«Пусть тогда переедет в мою комнату, а я перееду в гостиную, там есть балкон», – сказала я.

«Но Питер как раз туда хотел», – ответила Анна.

«Если он платежеспособный, пусть возьмет мою комнату, она побольше».

«То есть ты за?»

«Наконец-то мужик в доме будет. Лампочку в коридоре вкрутит».

Стоит ли говорить, что все время, пока Питер жил с нами, лампочка в коридоре так ни разу и не зажглась.

* * *

Меня разбудил грохот. На часах – семь утра. Я проползла от матраса до двери, чтобы посмотреть, что происходит – неужели Анна вернулась из отпуска? – и увидела Питера. Он открыл дверь своими ключами и заносил коробки в мою бывшую комнату. Я оделась и вышла, чтобы поздороваться. Питер начал быстро говорить по-немецки, не давая вставить ни слова, я ждала, пока он договорит, и утвердительно кивала головой. Не поднимать же руку, как в школе. Когда он замолчал, я сказала: «Ты знаешь, Питер, это все было очень интересно, но я, к сожалению, ничего не поняла, потому что у меня плохой немецкий. Переведи, пожалуйста». Он улыбнулся и сказал, что ему жаль, что он приехал так рано и, судя по всему, меня разбудил. «Я перееду сам только через две недели, вещи пока тут побудут, без меня». Окей, ответила я и пошла собираться на работу.

Чем он занимался, оставалось загадкой: уходил засветло, на кухне появлялся редко, в основном сидел в своей комнате за приоткрытой дверью. Как-то раз мы столкнулись с ним у раковины, и он слегка возмущенно спросил, почему у нас такой беспорядок, мы же девочки. Я ответила, что если ему не нравится, он может убраться сам. Питер хмыкнул и ушел.

Утром я вскипятила чайник и налила себе воды в чашку. Сделав первый глоток, я почувствовала химозный вкус лимона. Как герой чеховского рассказа, который по ошибке выпил керосин, я представила себе, как моя могила покрывается зеленью, а над ней щебечут птички…

«Есть кто дома?» – закричала я в панике.

Питер высунул голову из своей комнаты.

«Можешь понюхать ЭТО?» – дрожащим голосом спросила я.

«Ой, я забыл вылить лимонную кислоту из чайника, это от накипи», – сказал Питер.

«Какого черта? – заорала я. – И что, это ядовито?»

«Нет, но дальше я бы это пить не стал, – сказал Питер. – Ты сказала убраться – я убрался».

«Вот козел, – подумала я. – Но порядок навел хорошо».

* * *

Про Первое мая в Берлине я слышала много легенд, будто это праздник непослушания, но в рамках умеренной вседозволенности. Говорили, что ежегодный протестный марш из глубины района Нойкёльна до Кройцберга всегда заканчивается дракой с полицейскими и бесконтактным обменом стеклянных бутылок на слезоточивый газ. Отделения банков и ювелирных магазинов на улице, где идет шествие, на всякий случай забивают фанерой витрины – выйдет дешевле, чем ставить новое стекло или оттирать граффити. Местные жители увозят машины в соседние районы, создавая парковочный коллапс – если автомобиль подороже, он легко станет жертвой, принесенной на костер революции. Весь конец апреля город и активисты соревнуются в первомайских плакатах – управа зовет всех на уличный фестиваль с домашней едой и концертами, а организаторы марша требуют выходить на улицы в знак солидарности со всеми, кто выйти за себя не может. Коллеги, мои основные путеводители в городском досуге, посоветовали либо прибиться к какой-нибудь веселой компании, которая если не позовет на рейв, то сама его организует, либо провести этот день в лесу, что они и планируют.

Желающих пойти со мной не нашлось – Женя не взял трубку, Павлина сказала, что вместо революции выбирает наконец-то опустевшую библиотеку. Я поехала к станции Хермпанн-платц, где через несколько часов марш должен был завернуть из Нойкёльна в Кройцберг и где, по моим ощущениям, происходило все самое интересное.

Улица Коттбусер-штрассе, уходящая от Херманн-платц к одному из центров города, а в Берлине их как будто бы несколько, всегда полна злых людей – водители ненавидят велосипедистов, велосипедисты ненавидят всех. Но в этот день сюда пришли молодые люди: они стояли, сидели, танцевали на проезжей части. У каждого пятого за спиной была переносная музыкальная колонка. В основном все пили из горла игристое вино Rotkäppchen с отчетливой ноткой этилового спирта, очень напоминающее «Советское шампанское», которое продавщица тайком продавала нам перед школьной дискотекой, или самое популярное среди панков пиво «Штерни». Изредка раздавались крики: «Скажем капитализму – нет!», но для настоящего протеста было еще слишком рано.

Я прошла мимо очереди к пожилой турчанке, торгующей лахмаджуном и бёреками. Сзади нее висел плакат «Никакой революции на голодный желудок». Из подъезда выходили молодые ребята с железными подносами и собирали мусор вокруг столика.

Побродив между захмелевших и как будто бы счастливых прохожих, я думала, что, наверное, мне стоит поехать домой – в одиночестве становилось неуютно, как будто бы я пришла на вечеринку без приглашения. К тому же, едва солнце скрывалось за тучами, резко начинало холодать. Я почувствовала чью-то руку на плече и увидела Эйлин, мою бывшую однокурсницу из Финляндии. «О боже, это ты?!» – не сдержавшись, крикнула я. Мы обнялись, и она представила меня своим друзьям – молодые, приветливые люди, чьи слегка раскрасневшиеся лица украшали блестки.

«Ты чего, одна тут?» – спросила Эйлин. Пока я лихорадочно думала, признаться ли ей, что я не нашла себе никакой компании, она снова приобняла меня и сказала: «Да и неважно. Хочешь с нами погулять?»