Ру-бандит - Андре Шамсон

— в одном из самых опасных мест, ближе к Эр-де-Коту. Снег там лежит больше полугода, зато летом колосится трава для скота, у кромки лугов бьют родники и всегда можно отдохнуть в тени на опушке леса…

К Эр-де-Коту Пажес-младший направился кратчайшим путем — через Роклонгские луга вдоль горного карниза. Не прошел он и полкилометра под буками (так по крайней мере он сам рассказывал), вдруг видит — навстречу идет человек: молодой еще парень, весь обросший, бородатый, в лохмотьях.

В четырех шагах от Пажеса человек резко остановился, поздоровался, назвав его по имени. Пажес узнал Ру и сначала подумал — «нежить». Но нет, точно Ру-бандит, живее всех живых.

Пажеса охватила ярость: несмотря на больное плечо, ему хотелось наброситься на Ру и за шиворот приволочь его в Сен-Жан. Большого труда это не составило бы — ведь после зимних лишений Ру худой был как щепка.

Так стоят они друг против друга, и, поддавшись гневу, Пажес спрашивает:

— Почему ты не пошел с нами?

Он не нуждался в ответе, просто хотел выплеснуть злобу, и поэтому сперва не давал Ру вставить ни слова, вновь и вновь повторяя:

— Финиельс из Вернеды погиб четыре месяца назад, Рандон без вести пропал еще в сентябре. Мне изувечили плечо, Бюфор из Бори лишился ноги. А ты все это время преспокойно жил тут.

Но Ру, заручившись терпением и упрямством, все же заставил выслушать себя. Спокойно и серьезно начал он объяснять свои доводы, и Пажес, который думал, подобно всем нам, что Ру не явился на сборы от страха, с изумлением понял — на то имелись веские причины.

По правде говоря, Пажес так и не смог повторить всего того, что сказал ему Ру. Но вечером после этой встречи на все наши вопросы он отвечал:

— Ру не плохой человек. Он отказался исполнить свой долг, только сказать, будто он не делает то, что ему надлежит, нельзя… Это божий человек, он не смог пойти на войну с нами, потому что он постиг то, что нам непостижимо.

Ну и спор вышел тогда у нас, стариков, с Пажесом! Он воевал, вернулся он раненным, иначе бы мы заткнули ему рот, как неразумному мальчишке.

Пажес-старший кричал сыну:

— Вот паскудник! И ты туда же! Давай, иди и ты за ним!

На что сын возражал:

— Каждый поступает, как считает нужным: у меня были причины пойти на войну, у Ру — чтобы не ходить.

— Ничего себе причины! Паскудные!

— Причины понятные, — настаивал сын Пажеса.

Мы просили объяснить их, но он лишь твердил:

— Целый час Ру говорил со мной лучше любого священника. Казалось, его устами вещает Бог, и всё, что он рассказывал о себе, походило на Святое Писание. Он несколько раз повторил: «Всевышний оставил наш мир, и мир обезумел. Вы поступаете правильно, ибо в безумии мирском ваша покорность происходит от мудрости. Но нельзя оставить нам Господа и презреть Слово Его, поэтому я не пошел воевать — чтобы следовать заветам Его и хранить закон Божий…»

Эти объяснения еще больше приводили нас в ярость, и Пажес-старший, говоря за всех нас, отвечал сыну:

— Обращаясь к Богу, следует разделять страдания других, а не бежать от них.

Но Пажес-младший упорно защищал Ру:

— Ру страдает не меньше нашего, я не хотел бы оказаться на его месте. Он заслуживает большего сочувствия, чем многие, кто якобы воевал, но никогда не был на передовой, а лишь катался на автомобиле…

— Он задурманил тебе голову, пойми: вряд ли ему так тяжело, как он говорит — в горах пропитание найти не трудно.

— Он тощий, ест мало, даже если ходит иногда к матери… Но не голод и холод доставляют ему больше всего страданий: пожалеть его нужно за то, что он все время один — как зверь прячется от людей, ему не с кем поговорить… При виде любого путника он вынужден скрываться, но я учился с ним в школе, и от меня он убегать не стал: до войны мы крепко дружили, целое лето работали вместе рубщиками на вершине Люзетт, и мы родня по крови — вот почему он решился заговорить со мной, и часа, проведенного с ним, мне не жаль.

Сын Пажеса распалялся все сильнее, нам же надоело с ним спорить — он вернулся с войны и его слово весило больше наших. Сам Пажес-старший только и смог ответить:

— Да знаю я, Ру не был дурнем, пока не выкинул эту штуку. Я всегда говорил, что он один из самых честных людей в нашей долине, и радовался, когда вы работали вместе… Но потом он поступил дурно, и ты не прав, что попускаешь ему.

— Каждый поступает, как считает нужным, — повторил Пажес-младший, — у Ру свои причины не идти на фронт.

Я не был согласен с ним, но, в отличие от других, не испытывал такого сильного гнева и слушал спор, пытаясь во всем разобраться. В поведении Ру меня больше всего возмущала добровольная обреченность жить бесполезной жизнью.

— Что проку от него там, в горах? — думал я. Он лишь бьет баклуши, а тем временем его поле, как и все остальные поля в долине, зарастает, словно он ушел воевать.

Чтобы удостовериться, я спросил Пажеса, знает ли он, что делает Ру целыми днями в горах, и тот ответил:

— Я задал ему этот вопрос, и он сказал: «Я хожу и молюсь, у меня есть Библия, и я читаю ее в буковой роще, потом я ложусь на горном склоне полюбоваться долиной и деревнями. В холодную пору, днем я сплю на солнце между камней, укрывшись от ветра, а ночи напролет хожу по горным пустынным тропам. Даже в ненастье мне не разжечь костер, ветер подхватит дым и быстро выдаст меня. Но бывает, я развожу огонь в пещерах и часами смотрю на пылающие дрова, а затем — на раскаленные угли, как зимними вечерами в Совеплане…»

На несколько минут Финиельс замолкает: мы почтительно ждем, и наше затаенное внимание мешает его безмолвию прервать рассказ… Снаружи скулят собаки: усталые после охоты, они тоскуют по утренней беготне. Их жалостный лай напоминает звериную травлю, вызывая картины долгих ночных скитаний по горам, скотную тропу и ее мелкотравье, ожидание ледяного рассвета на вершине, в дальнем углу буковой рощи; это ожидание превратилось для меня в задумчивое созерцание: большой трехскатный отрог высится, нависая над тремя долинами и верхними лугами Совеплана…

А старик Финиельс продолжает, обращаясь непосредственно ко мне, как будто хочет меня в чем-то убедить, что-то