Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

помедлив, набрал номер — нет, не брата, а Виктории. Если подойдет, он повесит трубку, или… или скажет, что едет на бывшую дачу мадам Арендт с Елизаветой Орловой, помните такую? Нет, она подумает, что он издевается. К чему? Он просто, просто…

К трубке никто не подходил. Он, забывшись, все держал ее у уха. Внезапно трубку подняли и, ничего не спросив, повесили. Такое проделывал с ним брат, но Виктория? Что происходит тут с людьми? Какая-то телефонофобия на фоне расцвета мировых коммуникаций. Неужели Виктория уже ничего не ждет, никаких неожиданностей и перемен? Нужно было немедленно к ней ехать! Или ехать к брату? Вадим предпочел поехать на дачу за сундучком. Ему грезились кипы старинных писем на пожелтевшей бумаге.

За Вадимом заехала красная «Волга» с угрюмым шофером. В полном молчании они добрались до Лизетты, поджидавшей их у подъезда с ярко-синим рюкзачком в руках. Он узнал ее кроличью шубку. Значит, все-таки ее он встретил на Чистых несколько дней назад. Лизетта же, садясь на заднее сиденье, вполголоса прошипела свое обычное:

— Ты не тот!

Ей хотелось его задеть, но Вадиму было все равно, «тот» ли он для Лизетты. Он лениво обсуждал с шофером политические новости. Больше слушал. Его удивило, с каким ожесточением шофер, молодой парень, судит об Америке. Его собственные счеты с этой страной основывались на личном опыте, десятилетней сложной жизни, а тут были какие-то полумифические представления. Но если прежде Америка считалась в народе чуть ли не страной райских кущ, то теперь она скорее отождествлялась с адскими пропастями. Ох уж эта фанатичная, безумная предельность суждений, от которой Вадим и бежал в Америку, надеясь исцелиться и успокоиться! Потому что в глубине души он и сам был такой…

Промерзший, зимний, выкрашенный синей краской деревянный дом на окраине дачного поселка опять чем-то напомнил ему смешной домишко, нарисованный Полиной Юрьевной. Такой далекий, детский, волшебный образ дома, который тебя затаенно ждет…

А дальше наступил черед «мужской» работы — открыть промерзшую дверь, растопить поленьями печь, работа, от которой Вадим давно отвык, и когда что-то получалось, он сам удивлялся и радовался. Лизетта в шубе сидела на табурете возле еще холодной печи и кляла себя, что согласилась ехать в холод и голод. Девица оказалась на редкость нехозяйственной, ничего съестного с собой не захватила. Вадим отрядил ее в магазин на станцию и дал денег (возможно, она просто скупердяйка). Когда она вернулась — с баранками, хлебом, чаем и подсохшим сыром — печка уже топилась и в комнате стало почти тепло. Лизетта кинула покупки на деревянный стол и, приподнявшись на цыпочки, с щенячьим видом чмокнула Вадима в макушку. Так поступила бы и сестренка. Вот такой — сестрой, товарищем и братом — она ему даже нравилась. Своенравна, но в меру. Помалкивает, сидя за столом и разливая чай в найденные в буфете фаянсовые кружки. Но американские фильмы вконец испортили его «товарища»: там никакая загородная поездка не обходится без «сцены любви» в специфическом, грубо-телесном ее понимании. Лизетта потянула его на лоскутный коврик возле печки. Их отвлекли звоночки в ее рюкзаке. Еду она с собой не захватила, но сотовый телефон был тут как тут. Лизетта рванулась к телефону — Вадим не пустил. Как хочешь, конечно. Можешь разговаривать, если невтерпеж. Лизетта осталась.

— Все? Все! Все…

Она была как в обмороке и не желала приходить в себя. А придя, приоткрыла узенькие щелочки подведенных глаз, нахохлилась и присела на коврике с ошарашенным и упрямым видом.

— Ты не тот!

Он рассмеялся. Должно быть, не тот. Но ведь и она не та.

— Сундучок или жизнь?

Он приставил к ее цыплячьей шее ножик, подобранный на печи. Лизетта выбрала жизнь и повела его по деревянной лестнице наверх, где в маленькой чердачной комнате было нечто вроде склада всяких ненужностей. Она накинула на свой неизменный черный свитер шубу и не забыла про сапожки на высоких каблуках. Он ловил на себе ее требовательные сердитые взгляды — ну же! Скажи, что я «классная девчонка», как говорят американские парни в тех же фильмах! Но даже из вежливости не мог из себя ничего выдавить.

Стали рыться в груде старых вещей — пышноволосые, закрывающие глаза куклы, посуда с отбитыми ручками, коробок из-под шляп, детские книжки с картинками. Наконец Вадим обнаружил нечто вроде небольшого сундучка с блестящими стекляшками на запыленной медной крышке, так называемыми бриллиантами. Ага, вот и ты, старый друг!

Подозвал Лизетту и, протерев сначала какой-то тряпкой, осторожно открыл крышку. В глубине лежал старый альбом в малиновом бархатном переплете. Вадим раскрыл альбом, втайне догадываясь, нет, зная! — что там увидит. Да, да, да! На плотной пористой желтоватой странице был прикреплен засушенный цветок, на этот раз полевой, не то ромашка, не то ноготок, словно сотканный из паутины и крыльев бабочки. А внизу фиолетовыми расплывшимися чернилами начертано имя — «Макс». Макс? Что еще за Макс? И разве не Николаем звали героя жизни Полины Арендт? И чем этот Макс ей так не угодил, что альбом с засушенным цветком, который он ей подарил (вполне можно было предположить, что этот цветок — подарок Макса), она забросила на чердак необитаемого дома? Но зачем-то все-таки сохранила.

Лизетта выхватила альбом из рук Вадима и стала смешно, как Мартышка с очками, то подносить его к глазам, то рассматривать цветок и надпись на расстоянии.

— Что это такое, как думаешь? Может, еще поищем письма?

Вадим вскочил с корточек и стал сердито отряхиваться, подняв клубы пыли.

— Нет никаких писем! Думаю, это все. Это все!

— Этот засохший цветок — все? Все, что осталось у Полинки от архива?

Лизетту такое предположение ужасно позабавило. Вадим же, напротив, не мог сдержать злости и разочарования.

— Безумные женщины!

Лизетта насторожилась, очевидно, полагая, что сможет хоть что-то понять в своем «партнере».

— Ты о ком? О Полинке, о Полинке, да? Или, может, обо мне? Или… — она подозрительно взглянула на Вадима, — или о Викуше?

Виктория выскочила тут ни к селу, ни к городу, но чутье у Лизетты было потрясающим.

— Да все российские женщины абсолютно безумны. И Полина Арендт! И ты! И твоя Викуша… — Он подхватил подброшенное Лизеттой имя. — Все самое ценное выбрасывают, а оставляют какой-то хлам, ерунду, плесень, пыль!

Дрожа от эмоций, он побежал по лестнице вниз — к теплу и еде, к нормальной человеческой жизни, а не этой, выдуманной, воздушной, нереальной.

Итак, никаких писем и документов он, судя по всему, не найдет. Ну что ж? Отрицательный результат —