Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

Зачем Вадим все это говорил? Уж, конечно, не малышке. Не ей лично. Хотелось с кем-то поговорить на русском языке.

Та стрельнула в Вадима узкими, льдистыми, небрежно подведенными глазами и хихикнула:

— Цветы продает? С кавказцами? Нет, я говорю о вас! Вы жили на нашей даче!

В ее голосе появились какие-то истеричные упрямые нотки. Но и Вадим разозлился:

— Как же меня зовут в таком случае?

Это была явная самозванка. Хотя в таком холодном, льдистом, туманном воздухе не мудрено было не узнать даже и кого-то, прежде знакомого.

Девчушка шмыгнула покрасневшим от мороза носом, утерла его синей шерстяной варежкой и гордо прошествовала мимо. Он следил, как она вышагивает по льду в сапогах на высоких каблуках. Отчаянная девица! Без каблуков была бы совсем карлицей.

Он тоже продолжил свое путешествие (он шел в Тургеневку), тщетно пытаясь припомнить какого-то чужого «папу», с кем он мог играть в шахматы. Он что-то вспомнил только ночью, когда разблокировалась его память, где все российское долгие годы было под запретом.

Он вспомнил девчонку-подростка, которая могла за эти года чуть-чуть подрасти и превратиться в спесивую дурнушку, встреченную им на Чистых прудах. Но с таким же успехом это могли быть две разные девицы! Та тоже была явная, отчаянная дурнушка, но в подростке-девочке всегда ждешь будущего преображения, внезапного расцвета. Всегда стараешься его угадать.

Впрочем, он тогда не угадывал. Девчонка его мало занимала, хотя «Лолита» опального в те годы Набокова была давно и с увлечением прочитана. Тут ситуация странно перевернулась: не он преследовал девочку, а она его. В то лето он снимал комнату с верандой в поселке по Павелецкой дороге, в тех местах, где отдыхал когда-то школьником с матерью. Утрата матери была, пожалуй, самой нестерпимой в его жизни. Он утратил дом, утратил ощущение, что его любят и о нем заботятся. Женитьбы же избегал, предчувствуя, что жена не заменит матери, а только усложнит его жизнь на самом плоском, мелочном, бытовом уровне.

Какие же это были годы? У него, как и у давешней малютки, были сложные отношения со временем. Прошлое выстраивалось вовсе не по хронологическому принципу, а какими-то кустами. Может, это был конец восьмидесятых годов? Он тогда только защитил в университете кандидатскую диссертацию, преодолевая сложности не столько научного, сколько национального и крючкотворного характера: еврей в русской филологии был тогда фигурой не слишком желательной, хотя и повсеместной. Чудом он проскочил, но окончательно надорвался на оформлении бумаг. На снятой даче он впал в прострацию. Не читал книг и журналов, не смотрел телевизор, старался меньше общаться с людьми, от которых безумно уставал. Гулял по лесу, купался или просто сидел у речки под ивами, много спал днем и рано, не включая электричества, ложился вечером. Пещерный человек!

Вот тогда его и начала «преследовать» эта дурнушка — дочка или внучка соседей — в родственные связи он не вдавался. Надо сказать, что деревянная дачка была населена «до упора», и некоторый жизненный шум, который постоянно долетал до Вадима сквозь тонкие деревянные стены и со двора, ему не только не мешал, а был важен и нужен. Он напоминал о том домовитом суетливо-любовном начале, которое Вадим утратил с уходом матери. Но подробности быта соседей его не занимали.

Да, но дурнушка?! Вот это был напор! Ходила за ним на некотором расстоянии до речки, часто почему-то зареванная, с длинными спутанными блеклыми волосами, в коротких, перемазанных травяным соком и ягодами платьях. А за девчонкой всегда бежал лохматый беспородный щенок Степка, который боролся с ней за расположение Вадима. Щенка Вадим очень любил, гладил его по упругому сытому пузу. А вот девчонку он шутя (и не шутя) отваживал: ну и нахалка! Пожалуюсь родителям! А та глядела восторженно и порывалась то погладить его кисть (тонкую, словно у музыканта), то прикоснуться к спине, мокрой после купания. Ее прикосновения Вадима страшно раздражали, но безумная, щенячья преданность все же трогала. Кончилось тем, что он стал целыми днями играть с ней в бадминтон.

Что это было? Возвращение в детство? Деградация или, напротив, подъем? Он был не он, кандидат таких-то наук, подающий определенные надежды молодой ученый, диссидентствующий современный интеллигент, еврей, которому из эстетических соображений не хотелось значиться в документах русским… Он был «играющее существо», полностью отдающееся упоению игры.

После нескольких лет усердных библиотечных занятий он теперь словно заново ощутил свои физические возможности, свои мускулы, собственно говоря, свою физическую природу — телесность. Дурнушка была ловкой, подвижной, как обезьянка, и играли они с переменным успехом. Степка явно «болел» за него, радостно кружился возле Вадимовых ног, мешая играть, и бегал за упавшим воланом, помогая его отыскать в густой траве или в зарослях малины.

Как она его называла? Нет, не Вадимом, нет! Это славяно-варяжское гордое имя (он был благодарен матери за точный выбор) было девчонке совсем ни к чему. Она называла его на детский или сказочный лад не то Котофеичем, не то Мурычем. А он и вовсе обходился свистом, подзывая ее со двора, как собачонку, и на свист бежали к нему на пару она и Степка. Что-то звериное, ускользающее, лукавое было в узких глазах, которые она, в отсутствие взрослых, подводила черным косметическим карандашом не то матери, не то тетки. Он невольно смеялся, видя эти «египетские» глаза на измазанном малиной и яйцом всмятку бледном детском личике. В шутку начинал называть ее Карменситой и ухаживать как за дамой.

Странно, но когда много позже он встретил на конференции в волжском городке медленную, красивую, важную женщину, ему почему-то почудилось, что он знал ее девчонкой. (А она-то была гораздо его старше!) Но было невыразимо сладко представлять себе ее той самой измазанной желтком дурнушкой, во всем противоположной ее теперешней стати. Может быть, ему хотелось такой же безоговорочной преданности? Или пленяла идея подобного преображения? Или же хотелось вновь, но уже с другой и бесконечно любимой женщиной, ощутить тот полет и физическое раскрепощение, которое он помнил по детским дошкольным играм и потом, гораздо позже, по играм с дурнушкой?!

Глава IV

Визит к старой даме

В московских архивах и библиотеках, где Вадим работал, надо признаться, без излишнего рвения, не нашлось для него ничего особенно занимательного. Но он не унывал, так как вовсе не рассчитывал на эти фонды. В нем жила какая-то почти детская уверенность, что старушка Арендт его не подведет. Нужно было снова позвонить Виктории Эрастовне и