Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

всему, боялся смертельно и не отпускал переводчицу ни на шаг от себя. На самом-то деле, как потом выяснилось, она преподавала язык в каком-то лицее или гимназии, а это было случайной «халтурой», за которую обещали неплохо заплатить.

Вадим смотрел на эту женщину, и ему припоминалось что-то давнее, детское, полузабытое, словно судьба заблаговременно готовила какие-то «воздушные бороздки», по которым хлынут его чувства. И самое удивительное, что они действительно хлынули. По сути, он «заболел» ею с первой же встречи в холле гостиницы. Все называли ее Викой, а не Викторией и тем более не Викторией Эрастовной (ее отчество он узнал, случайно заглянув в какой-то список на столе администратора). А он даже мысленно всегда называл ее только Викторией — важным, медлительным именем, которое так ей подходило.

О как сладко, как мучительно было сдерживать себя и тянуть, тянуть со знакомством! А видеть только на бегу, издалека. Да и познакомиться было совершенно некогда — оба были предельно заняты. Она всюду при своем англичанине, а он при докладе, который должен был делать на второй день конференции. Тогда это его волновало. Он ходил по городу и репетировал свой доклад, а потом, сделав (Виктория и англичанин при этом зрелище присутствовали!), снова кинулся к набережной и снова припоминал все детали сказанного и не сказанного, лицо и руку переводчицы, поправляющей короткую прическу, стихи Пушкина, прозу Мериме… Бредовый, безумный, незабываемый день, когда «диагноз» Вадима стал уже вполне определенным.

На следующее утро ему удалось поздороваться с Викторией в холле гостиницы. О, нет, она не расцвела улыбкой и тем более ни слова не сказала о его докладе. Она поглядела скорее удивленно, точно припоминала, где его прежде видела. Потом она всегда словно бы не сразу его узнавала, — это была ее особенность, которая его обескураживала и бесила. Она же говорила, что он поразительно меняется: каждый день, даже каждый час он разный.

А у нее к тому же — она делала жалобную улыбку, но именно «делала», потому что по-настоящему ее это нисколько не огорчало, — ужасная, просто ужасная память на лица. Вот это добавление (а не то, что, по ее мнению, он все время разный) его и бесило. Ему трудно было представить, что он может где-нибудь и когда-нибудь не узнать Викторию — любой, в простонародном платке, постаревшей, поменявшей цвет волос… Это была бы всегда она — то непостижимое, эфемерное, тающее в воздухе, но и такое чувственное, такое ярко-женственное существо, которое звалось Викторией…

Англичанин, проходя мимо вместе с Викторией, оглядел его с интересом, как занятную достопримечательность. Милейший житель Альбиона был чуть выше его ростом. Почему-то это Вадима задевало. Но он и англичанина любил. Он любил всех участников конференции (даже тех, которые были ему не очень симпатичны, даже хамоватых администраторов). Он любил этот заштатный городок с деревянными домами пригорода, набережную, Волгу, яростный ветер с реки, обшарпанную гостиницу. И особенно почему-то тоненькую липку, росшую возле его окна. Он испытывал какой-то невероятный подъем чувств. И их утончение. Все запахи, все веяния, все полунамеки природы словно бы ему открылись. Он, как в детстве, мог без конца следить за божьей коровкой, залетевшей в его номер, — и ему было не скучно. И это тоже как-то связывалось с его тайной. С его болезнью. И с его радостью. Потому что это была странная болезнь, сопровождаемая необъяснимой радостью.

Оставался всего один день.

С утра участников конференции должны были повезти на какую-то экскурсию. Вадим искал Викторию в автобусах, не находил, вновь бросался искать. Наконец появился англичанин и в философическом раздумье, покручивая усы, занял переднее место в одном из автобусов.

Вадим подскочил к нему.

— Виктория?!

В эту минуту все правила вежливости, а заодно и английской грамматики, выскочили у него из головы. Проницательный англичанин улыбнулся и показал рукой на горло — жест, который в русской компании можно было расценить как приглашение к винопитию. Но Вадим мгновенно понял, что у Виктории что-то с горлом, вероятно, простудилась. Он выскочил из автобуса и понесся к гостинице, сопровождаемый раздосадованными взглядами двух или трех молодых аспиранток, каждой из которых казалось, что он как-то особенно на нее смотрит.

Радость, которая бурлила в нем в эти дни, теперь достигла каких-то немыслимых высот. Кажется, это называлось уже ликованием — словом с древнерусским оттенком важности и существенности, а не мотыльковой легкости чувств. Он ликовал, что сможет увидеть ее одну в гостинице, без этого ужасного милого англичанина, без этих ненужных, лишних, хотя и милейших людей. А ее простуда точно была им обоим подарена судьбой. При этом он словно бы совершенно забыл, что они толком незнакомы. Он не опасался, что его не впустят, выдворят из номера. О нет! Он бежал навстречу счастью и знал это с несомненностью. Что-то ему говорило, что его ждут, ждут, ждут!

Он постучался в дверь ее номера. И не дожидаясь, когда ему ответят, вошел, нет, влетел в комнату, которая (он вспоминал это потом очень часто) была голубенькой в цветочек. Вадим воспринял это как незримую поддержку Мериме. Второй взгляд — на Викторию: она лежала в халате на заправленной постели. На столике рядом чашка с недопитым чаем, градусник. Увидев его, она ахнула, вскочила, кинулась к зеркалу, подкрасила губы, собрала волосы, — а он жадно смотрел, как она это делает, как мелькают в зеркале смуглые локти в широких рукавах летнего хлопкового халата. Она что-то смешное, ехидное, злое, радостное шептала о всяких глупых, которые вот так, вот так прямо… Он хотел ее подхватить на руки, но она его легонько оттолкнула, тогда он стал целовать ее локти. И опять она пыталась его оттолкнуть. Но весело, словно бы не всерьез. Голос хрипловатый и лоб горячий от простуды. Но его лоб был еще горячее! Они смогли это проверить губами. Они не целовались — это было бы невозможно вынести, — а просто касались губами лба, щеки, шеи друг друга. Он — в каком-то исступлении чувств, а она — робко и осторожно, словно удивляясь себе. Все это время (какое?) дверь номера была приоткрыта. Кто-то пробежал, хихикая, мимо по коридору. Вадим кинулся закрывать дверь на задвижку, чтобы отгородиться от окружающего мира. Задвижка не работала. Между тем жизнь в гостинице кипела. В соседнем номере что-то крушили и слышался визгливый мужской крик: «Сволочи!» Вспомнив школьные проказы, Вадим схватил стул и просунул его в ручку двери. Все, что он делал, получалось у него легко, без усилий, по какому-то наитию. Он внезапно обрел какой-то иной