Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

я едва успела шкуру подстелить, она у него лежала почему-то под кроватью, скатанная, — и словечко свое загнул в нужный момент, только потом как ударит кулаком по полу и в кровь разбил себе руку. Лидка трепалась, будто видела, как он покупал билет на автовокзале. Но это она от зависти. Мишка-то так к ней не вернулся. А что пропадал Гена где-то несколько дней, так он и прежде пропадал — никому не докладывался.

От Полины с тех пор никаких вестей. И мы с мамкой все гадаем, ждать ее следующим летом или не ждать.

КОДА

ВОЗДУШНАЯ СВЯЗЬ

Куда бежать? Зачем бежать?

Любовь осталась за тобой…

Тютчевская вариация на гейневскую тему

Глава I

Командировка в Россию

Нужны были какие-то новые материалы о связях Пушкина и Гейне. Существующие сведения отличались скудостью и противоречивостью. Из двух-трех статеек русских и иностранных авторов невозможно было даже толком понять, слышали ли два гениальных поэта-современника, — обитающие один в парижской эмиграции, другой в России, откуда его никуда не выпускали, — друг о друге.

Вадим Горский, русский эмигрант, уже десятый год преподающий в Гарварде, предложил некий вариант этой милой темы на кафедре славистики и получил от заведующего кафедрой, флегматичного американского слависта, удивленно-вежливый «одобрямс». Тот даже не поленился залезть в Интернет и взглянуть на положение дел в этой области. Но нет, все те же старые маловразумительные статейки. Тема не отличалась популярностью. После чего была оформлена командировка, и Вадим Горский полетел в Москву, где не был все эти десять лет. Он знал, чего ждет от него шеф. Конечно, не каких-то сенсационных открытий. Но, поработав в архивах, можно было набрать материал для живого и остроумного эссе, каковые и писались в последние годы учеными всех стран на самые разнообразные темы. Вадим вполне мог обнаружить в каком-нибудь неопубликованном дневнике немецкого дипломата при дворе Николая I желчную фразу о том, что «оба поэта друг друга стоят». Или напасть на тоже неопубликованные записки пустейшей светской барышни, записавшей рассказ своей приятельницы Алины, которая побывала на Святках в Париже, где все помешались на стихах какого-то немецкого поэта со странной фамилией. А стихи простые, как дудка. Далее барышня восхищалась бы каким-нибудь местным кумиром Павлушей Овсовым (Какие мысли!) и вскользь упоминала молодого Пушкина, о котором та же Алина отзывалась, что бешен и блестящ.

Вот и была бы готовенькая статейка, которую все любители подобного рода чтения (и главное — шеф!) прочли бы не без любопытства или даже удовольствия. Вадим прекрасно владел искусством легкого эссеистического рассказа, где мелкие переклички житейских фактов и обстоятельств порой высвечивали нечто, называемое «веянием эпохи».

Но все эти кружевные плетения ему несколько поднадоели. И с поездкой в Россию он связывал какие-то иные творческие задачи. Хотелось чего-то более живого. Хотелось не в архивах копаться, а услышать и увидеть живых людей. У него была некая «зацепка» именно такого рода. Но жива ли та дама, которая… Словом, ему было о чем волноваться.

Вадим Горский приехал в свой город впервые после решительного, безумного, внезапного отъезда в Америку. Он уехал тогда, когда почти никто уже не уезжал, а кое-кто даже возвращался. Но он ни в чем не любил стадности. Дело было не в национальности и инакомыслии, на которые все еще делали сомнительную ставку отъезжающие. Он просто внутренне дозрел. Тут было какое-то подспудное желание освободиться от всего смутного и чрезмерного, терзающего всякого в России, но сразу же исчезающего на других широтах. В Америке его и впрямь отпустило. Все непереносимые тут утраты, ранняя смерть родителей, собственные болезни, несчастная любовь… Да что там? Какая-нибудь дымная мгла, которую в летнюю сушь тебе приходится тупо претерпевать в городе, не понимая, когда же этому конец, — все это, казавшееся в России фатальным и непреодолимым, там рассеивалось, как та же мгла. Переставало быть неразрешимой проблемой. Там можно было овладеть собой, сконцентрироваться, стать мужественным и холодным, а не тем желеобразным, растерянным существом, каким он помнил себя в России.

Он приехал и первым делом позвонил ей. Он был огненным зодиакальным знаком и терпение не входило в число его добродетелей. Ему поскорее хотелось убедиться, что ничего больше нет. И, кажется, он убедился. С сожалением или радостью? Лучше не углубляться и не уточнять — дурная российская привычка.

Он приехал зимой. И это он тоже тщательно продумал. Он знал, что хорошее русское лето размягчает и расслабляет, а плохое, ну, хоть все с той же дымной мглой, которую он помнил с юности, ожесточает и напоминает о конце времен. И снова — крайности! Зимой же, разумеется, русской зимой, потому что в Бостоне не было ни снежной зимы, ни вьюг, ни яростного русского холода, — никаких тебе крайностей, — хочется только одного — забиться в теплую конуру и не высовываться.

Он приехал зимой. Белой, отрезвляющей, строгой. С оледенелыми ступенями старинных, но заново выкрашенных особняков, составляющих сумрачные дворы…

Она сказала: не хотите в парке?

Он мигом сообразил, что в парке, в том самом парке, что возле ее дома, обязательно припомнится что-нибудь прежнее.

Может, там даже старинную беседку отреставрировали, — он слышал, что городской голова помешался на строительстве.

Нет, пожалуй, в парке не стоит. Давайте — в метро. На станции… Какой же? Ну, на той, где братишки с собаками и пистолетами. Как она сейчас называется? Площадь Контрреволюции, нет? У вас ведь все стало навыворот!

Он не без удивления слышал собственные напористые и уже чуть американские интонации. Самое ненавистное место в мире — метро. Самая ненавистная станция, еще в детстве пугающая ощущением разлада и смуты…

Он увидел ее издалека. Всегда прежде, когда он ее видел, ему было почти не важно, какая она в этот момент. Лучше или хуже выглядит. И ее одежда была важна не сама по себе, а как приложение к ней.

Был совершенно удивителен и неповторим тот факт, что это она и она рядом. Теперь же он настроил свое зрение иначе, как тот злой мальчик, которому в глаза попала льдинка. Ему непременно захотелось увидеть, что она постарела, поблекла, одета несколько старомодно, — она ведь уже не была молодой. И он, разумеется, все это увидел, разглядел, зафиксировал в сознании. Она не была особенно молодой уже тогда, когда он впервые ее встретил, — больше десяти лет назад. Намного старше него, слегка увядающая, усталая, с хрипловатым голосом и высокой, какой-то «музыкальной» фигурой,