Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

в которой все было созвучно и гармонично. Странно, но фигуру она сохранила, не располнела, как это часто бывает у русских женщин. Впрочем, она и не была русской — какая-то смесь еврейской и венгерской крови.

— Вадим?

Она близоруко вгляделась и сделала не слишком уверенное движение к нему. Она и прежде узнавала его словно бы не сразу. Он не ответил на ее движение. Еще секунду она колебалась и неожиданно быстро подошла к бородатому мужичку с револьвером, отлитому в дотошно реалистической манере, — возле которого стоял Вадим.

— Как я ненавижу метро! Стараюсь на нем не ездить! А вы снова какой-то другой. Подросли в своей Америке.

Он не стал поправлять, что Америка «не его». Пусть думает, как хочет.

— А вы…

Он почувствовал, что она напряглась.

— Постарела, да?

Она сказала это почти с вызовом и улыбнулась. Он помнил эту улыбку, обнажающую небольшую щель между зубами. Когда-то эта улыбка ему очень нравилась. Теперь же он машинально отметил далекость ее зубов от американских стандартов. Он воспринимал ее отдельными частями — волосы, зубы, улыбающийся рот, серебристая шубка. Одновременно он понимал, что это какой-то неправильный взгляд, но был несказанно рад, что видит именно так и именно ее.

— Вы не стареете.

Он сказал это, как говорят из вежливости, чтобы не обидеть. В его голосе не было ни тепла, ни радости от встречи. Она вскинула на него глаза, что-то, видимо, поняла и сразу поскучнела. Тон стал деловым. Спросила, чем может быть ему полезной. Кстати, где он остановился?

…В гостинице «Россия». В Москве у него почти не осталось родственников, да и не любит он останавливаться у родственников.

Рассеянно разглядывая снующих по станции и почему-то невероятно нагруженных — сумками, чемоданами, рюкзаками, баулами, — людей (табор какой-то!), он спросил, жива ли еще та старая дама, о которой Виктория ему когда-то рассказывала. Арендт-Смирнова, кажется. Из рода Арендтов. Он в Гарварде взялся за любопытную темку о связях Пушкина и Гейне. А в этом роду такая связь прямо-таки налицо. Он вычитал, что зять придворного врача Николая I Арендта был братом Генриха Гейне. Тоже врач, между прочим. А то, что Арендт был послан Николаем I к Пушкину после его поединка, знает каждый российский школьник…

Вадим говорил все это тоном излишне оживленным. Половину сказанного мог вообще не говорить. Но он пытался скрыть замешательство, которое, несмотря ни на что, испытывал от встречи с Викторией. Он проглотил слюну, взглянул на ее шубку (чересчур серебристая?) и продолжил свой натиск.

Если старая дама жива, он бы хотел с ней встретиться. Что, если у старушки остались какие-нибудь бумаги, архив или в семье хранятся предания, которые были бы небезынтересны в свете его темы?.. Так жива?

Его спутница ответила без особого энтузиазма.

— Полина Арендт жива.

Виват! Ура! Не подвела все же интуиция! Виктория, как школьница, потянула его за рукав куртки.

— Пойдемте наверх. Я тут задыхаюсь. Я не езжу в метро! Я спустилась только из-за вас!

Сказала, словно про ад, куда они с ней оба спустились для первой после стольких лет разлуки встречи. Но он не хотел покидать этого суетливого, душного, холодно-бесчеловечного пространства. Он боялся, что наверху увидит Викторию иными глазами.

— Мне нужно ехать по этой ветке дальше. У меня множество дел! (О боже, разве встреча с Викторией не была самым важным его московским делом?) — Грохот подошедшего электропоезда почти заглушил голос его спутницы.

Но Вадим все же услышал важное дополнение. Старушка жива, но едва ли, едва ли, едва ли захочет встретиться…

Все вокруг стало смутным и убегающим. Вадим увидел перед собой открытые двери и успел вскочить в ту минуту, когда они уже закрывались.

— Вадим?!

Удивленный, хрипловатый, много лет не слышанный голос. Его куда-то понесло. А в ушах все звучало его собственное, не то славянское, не то скандинавское имя, вгонявшее в шок европейцев, произнесенное голосом Виктории…

Глава II

Голубенькая гостиная

И в этом странном, призрачном состоянии, покачиваясь в набитом людьми вагоне метро, на которых Вадиму смотреть не хотелось (он даже отвернулся к стене), он вдруг припомнил давнее и, казалось, совершенно забытое прошлое. Ему припомнилась та первая их встреча, поразившая его воображение, которую он, тридцатидвухлетний филолог, накропавший диссертацию о взаимоотношениях Пушкина и Мериме, окрестил про себя «голубенькой гостиной». Дело в том, что любимый им, веселый, печальный и незабываемый по чувству счастья (счастья героев, счастья чтения) рассказ Мериме назывался «Голубой гостиной». Вадим тогда едва ли не впервые столкнулся со странной скрытой, в сущности, перекличкой литературного и жизненного сюжетов. Словно бы сам Мериме, скептик, чудак и тайный лирик, срежиссировал эту встречу и обставил ее так, что Вадиму, который до того достаточно легко менял и забывал женщин, оказалось очень трудно избавиться от ее наваждения и очарования, от каких-то ожиданий, которые потом так и не сбылись. Вадим страшился брака, семьи, оседлости. Поэтому сильная привязанность была для него опасна, он ее хотел и боялся. Почти как сам Мериме. Вадим заметил (и этот кусок диссертации вызвал наибольшее число возражений и нареканий университетского руководителя, человека в пушкинистике случайного, как, впрочем, и в науке вообще), что Мериме безумно опасался свадьбы. В двух его новеллах — «Венере Илльской» и «Локисе» — свадьбы заканчивались катастрофой. Вероятно, ничего хорошего от этого мероприятия он не ждал и для себя. Но было, конечно же было у Мериме короткое, ослепительное, тайное счастье. Нечто сходное припас он и для Вадима.

Ах эта голубая, голубенькая, голубенькая в розовый цветочек гостиная, — номер в дешевой (тогда!) провинциальной гостинице, в котором Вадим провел несколько захватывающих часов!

Он приехал в тот год на пушкинскую конференцию в небольшой университетский город на Волге с докладом о сложных взаимоотношениях двух гениев, никогда не видевших друг друга. Приезжих разместили в потихоньку разрушающемся барочном особняке в центре города, ныне гостинице. Преподаватель местного университета успел шепнуть Вадиму, выразительно мигнув, что прежде тут был дом свиданий. Ну да, конечно! Очевидно, этот непристойный, смущающий обывателя дух до сих пор витал над зданием, потому что и Вадим, и Виктория повели себя совершенно не так, как вели обычно. О себе он знал это точно, но и о Виктории постепенно понял.

Он ее сразу заприметил. Высокая, важная, немного усталая, с медленной плавной походкой и медленным жестом тонкой руки, поправляющей рыжеватые волосы. Она была переводчицей и сопровождала высокого англичанина с седыми усами, который приехал с докладом о польских связях русского поэта. По-русски англичанин не говорил. России, судя по