Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

На автовокзале он встретил жену с дочерью. А на следующий день вся деревня из-за заборов наблюдала, как Эдуард Григорьевич, высокий и светлобородый, совсем не похожий на местных мужичков, тащит в двух руках по чемодану, а по бокам идут две нарядные городские бабенки, обе в темных очках и с листиками на носу.

Кое-кто видел также, как он, поставив чемоданы на траву, забежал в местную библиотеку с кипой каких-то книжек и выскочил оттуда через несколько минут со странно дергающимся ошалелым лицом. Особенно дотошные жители слышали даже, как та бабенка, что чуть постарше, спросила: зуб болит? На что он просто махнул рукой.

Больше семейство Двинских в этих местах не видели. Дом сдавался каким-то художникам, каждый год разным. И почтальон Наташка по-прежнему рвала в саду крыжовник — злые деревенские языки утверждали, что не совсем бесплатно.

А пастух Кирюха уверял и до сих пор уверяет, что на какой-то московской выставке, куда он случайно забрел — видимо, шел по следу художников-дачников, — он видел изображение голой бабы — точь-в-точь Наташки, хотя и в абстрактном виде. Между прочим, он продолжает по ночам лихо проноситься на потрепанном мотоцикле мимо «художниковой дачи», как с некоторых пор называют этот дом местные жители.

МЕСЯЦ В ДЕРЕВНЕ

И сам теперь великий Пан

В пещере нимф спокойно дремлет.

Ф. Тютчев

Этим летом к нам в деревню приезжала отдыхать моя двоюродная сестра Полина. Тут-то я ее впервые увидала. Она на пятнадцать лет меня старше. Я только что школу закончила, а ей уже ой-ой-ой. Старуха. Ну, не совсем старуха, а старая дева. Их семейство гордое, с нашим никогда не зналось, там все по ученой части, кандидатов наук, как кур нерезаных, — все поголовно. Вот и эта Полина — дочка папкиного брата, кандидатка каких-то там наук. А у меня мамка и папка — люди простые, папка не дурак выпить, он у меня шофер, а мамка в местной школе уборщица. Какая мы им компания?

Из города приехала, ученая, а посмеялись мы с Лидкой: платьишко на ней какое-то не модное, измятое, сама худая-худая, в очках, ноги бледные, руки бледные, а носик красноватый. Прямо сказать — не подарочек. Да, только волосам я ее позавидовала — ужасно они густые, рыжеватого цвета и вьются. И главное — ничего с ними не делает, не красит, не завивает — это мы с Лидкой пронаблюдали, специально подглядывали, когда она голову в тазу мыла и вообще мылась. Грудь у нее красивая — я еще подумала, зачем ей. Все равно одна. Мамке она подарками угодила — навезла и печенья, и конфет, и сыра какого-то особого. Мамка моя над ней, как наседка — Полиночка да Полиночка. Она у меня жалостливая. А отец прямо так и отрезал — почему, говорит, колбасы не привезла?

Поначалу эта Полина все свои книжки читала в пристроечке. Мы ее там поместили. Сядет у окошка — и давай читать. С утра — одну берет, а к вечеру, смотрю, — уже другую. Я их по переплетам различала. Мне-то они ни к чему, ее книжки. Я школу закончила, и решили мы с Лидкой податься осенью на текстильный комбинат, он недалеко от нас, в соседнем райцентре. Но это осенью. А летом — гуляй не хочу. Платьишки на нас с Лидкой моднющие — громадную очередь выстояли в местном универмаге — мне-то совсем в пору, а Лидке пришлось расширять. На морду мы с Лидкой симпатичные да молодые — ох, и гуляли же мы! Каждый вечер Генка Игнатьев и Мишка Мартынов увозили нас на своих мотоциклах в райцентр на дискотеку. Ну, это для мамки на дискотеку да в кино, а то, бывало, и прямиком к Генке Игнатьеву сворачиваем, а у него и наливочка собственного производства, и огурчики соленые с картошечкой, и кассета какая-нибудь с зарубежным роком. Лидка с Мишкой в доме располагаются, а мы с Генкой — на веранде, на шкуре медвежьей, уж не знаю, где он ее откопал, только он где-то вычитал, что на шкуре лучше. Он и сам, как медведь, — большущий, сильный, но не толстый, ни грамма лишнего жира, — он мускулистый, ходит в райцентре в спортивную секцию по тяжелой атлетике. Ему в этом году призываться, вот он и не пошел никуда учиться, а решил немного подработать в кооперативе по пошиву домашних тапочек. Руки у него золотые. А еще у него волосы красивые. Волосы — моя слабость. Даром, что у самой какие-то жидковатые. А у Генки они с таким отливом, словно он их ромашкой каждую неделю прополаскивает. Вообще-то он мне с первого класса еще нравился, а тут так получилось, что в армию его берут, и кто его знает, как там дальше обернется. Может, уедет куда. А с ним просто так не походишь, на него многие у нас в деревне и в райцентре зарятся — красивый. А у Лидки на Мишку — свои планы, она за него замуж собирается, только не больно-то Мишке она нужна, у него таких Лидок — миллион.

Ну, развлекаемся мы так с ребятами, каждый день вечером с Лидкой из дому сматываемся, смотрю, а сестренка моя двоюродная совсем загрустила. Книжек уже не читает, по ночам бродит по дому, как призрак какой, и все капли себе из скляночки отсчитывает. Мамка моя ей вишневые компотики по утрам наливает да вареньица вишневого накладывает — жалеет. А отцу и до меня-то дела нет, не то что до Полины. Да и в рейсах он, дома редко бывает.

Однажды сидим мы с Лидкой на веранде, семечки лузгаем и смеемся — просто так, от дурости, — открывается дверь и входит Полина.

— Можно, я с вами посижу, девочки?

А нам что, нам все равно. Сидим себе, семечки грызем, похихикиваем. Сидит, сидит моя Полина, потом поправила очки и робко так спрашивает:

— Можно?

Это она про семечки. Мы с Лидкой только пуще развеселились. А она давай эти семечки колупать, да так до самого прихода наших ребят и проколупала, а как явились Генка с Мишкой, тут же вскочила и ушла с веранды да всю шелуху от семечек с собой в газетке прихватила.

— Кто такая? — спрашивает Генка.

— Сеструха моя двоюродная, — отвечаю. — А что, понравилась?

А сама смеюсь — разве может Полина понравиться?

— Чудна́я, — говорит Генка. — Словно из благородных