Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

природе этого чудовищного сна. Все оказалось очень просто и даже не понадобился умница Фрейд со своими глубокомысленными толкованиями. Предельно просто. Он трижды просыпался от удушья — ему элементарно не хватало воздуха, а в его снах эта физическая нехватка обретала форму виселицы и процедуры повешения. В раскрытое окно проникало черт знает что, а не воздух. Какой-то угарный газ. А пошаливающее сердце и расшатанные нервы усугубляли ситуацию. Из этого адового города надо было бежать, иначе в середине лета его уже будут не вешать, а четвертовать и подвешивать на дыбе.

У приятеля-художника он узнал адрес места в глубинке, где продается дом. Взял в редакции очередной отпуск, снял с книжки деньги, оставленные некогда матерью, добавил часть гонорара за книгу о Державине, которая в скором времени должна была выйти в детском издательстве, и рванул в Рязанскую область. Перед отъездом он послал телеграмму хозяйке, что дом он покупает за назначенную цену. Он знал от приятеля, что высокая цена отпугивает покупателей. Он же решил не торговаться. Его, собственно говоря, интересовал не дом, а воздух. Он купил бы, кажется, хоть хижину дяди Тома, хоть избушку на курьих ножках, лишь бы они выходили окнами на нетронутую природу. Этот же дом оказался просторным, рассчитанным на фундаментальное оседлое существование, — с баней, погребом, большим фруктовым садом и огородом, правда, как водится в русских деревнях, с туалетом во дворе. Но это были детали. Хозяйку дома, худенькую резкоголосую старушку в белом платочке, он, видимо, очень удивил тем, что не торговался, почти ничего не смотрел в доме и во дворе, не измерял шагами или сантиметром площадь двух комнат, кухни и веранды, — словом, не вдавался ни в какие подробности, а почти без объяснений ринулся с хозяйкой в сельсовет и тут же, в закутке вручил ей наличными всю сумму, а сумма, даже по городским меркам, была немалой. Наверное, хозяйка приняла его за сумасшедшего, — а ему просто хотелось видеть нормальные сны.

Бедная старушка только начинала что-то крикливо лопотать, как он взглядывал на нее невидящими блестящими глазами, — и она замолкала в остолбенении. Единственное, что он у нее спросил, — это местонахождение почты, и в тот же день отправил жене и дочери лаконичнейшую из телеграмм: «Купил дом. Не приезжайте». «Девушки» с местной почты (обе были уже бабушками) после его ухода еще долго обсуждали необычного посетителя. Одной особенно понравилась его светлая борода, другой именно борода и не понравилась, — но обе согласились, что он ничего, только вот имя какое-то «собачье» — Эдуард. Хотя тоже по-своему красивое, городское. И весь он был городской — высокий, широкоплечий, но с маленькими руками, с бородой, но борода не деревенская, запущенная, а аккуратно подстриженная, одетый в мятые джинсы и светлую сиреневую футболку, — но и в этой небрежности чувствовался городской шик.

Мебель из дома была вывезена, — да он и не просил ничего оставлять. И все же бывшая хозяйка, — не то по сердечной доброте, не то из-за полной ненадобности, — оставила в комнатах старый продавленный диван и несколько табуреток. На веранде стоял шаткий деревянный столик с приемником. Приемник, как выяснилось, не работал, что Эдуарда Григорьевича обрадовало. Последние известия ему осточертели, но было бы трудно заставить себя не слушать, что там опять неудачно соврали чиновники и журналисты.

Весь этот первый свой день «на природе» он сидел в саду, отдаваясь радости незатрудненного дыхания. Пахло огородом, в основном капустой. Ночью он широко распахнул окно, выходящее на луга, разделся, не зажигая электричества, и улегся на чужой, незастеленный диван, укрывшись тужуркой, захваченной из города. Он думал, что ни за что не уснет на новом месте, на чужом диване, пропитанном каким-то въедливым затхлым запахом, — но неожиданно заснул и ему даже снились сны. Сны пришли словно прямо из детства — были такие же жгучие и неопределенные. Кажется, в детстве они связывались с представлением о любви.

В каком-то жарком летнем мареве тонуло, расплываясь, женское лицо с неопределенными чертами. И в самый тот миг, когда он — или тот, кто замещал его во сне, — должен был приблизиться к незнакомке, — траурно забил барабан, запела труба, и он понял, что его ведут на…

Неужели он обречен?

Он проснулся в холодном поту — в распахнутое окно, смешиваясь с ароматом полей и садов, ворвался какой-то весьма подозрительный воздух, от которого тут же запершило в горле. Он закашлялся, прикрыл окно и закурил, хотя в деревне решил отказаться от сигарет. Светало.

Через мутное стекло вдали, за лугом, он различил какой-то странный черный дым. А с другой стороны деревни возвышалась громадная красная труба, окутанная блеклым облаком. И что-то там, в той стороне все время гудело и вздрагивало. Вот это да! Как же он сразу этого не углядел, не внюхался! Воздух показался, напротив, очень свежим, пахнущим молоком и навозом, как в детстве на подмосковной даче.

Следующие несколько дней Эдуард Григорьевич потратил на выяснение положения дел с воздухом, совмещая, как опытный разведчик, свои попытки что-нибудь узнать с мелкими хозяйственными делами. Он ходил в местный магазинчик, где разживался черствым черным хлебом, шоколадными пряниками и мутным подсолнечным маслом, и словно ненароком заводил разговор с толстой добродушной продавщицей о преимуществах здешнего воздуха перед городским, — только что это, мол, за труба рядом с вами? Доставая из колодца воду, он спрашивал ожидающего рядышком старичка с бидончиком, что за странный шум постоянно слышится за деревней, а у соседки, снабжавшей его молоком, интересовался про дымы.

Сведения оказались самые противоречивые. Уяснил он одно — вокруг деревни есть какие-то объекты, но что это за объекты, насколько они вредны для здоровья, есть ли там какие-либо очистные сооружения, — никто толком сказать не мог.

— Что это, бабуся? — маниакально спрашивал он у ковыляющей мимо его забора старушки, указывая на черный дым, застивший половину горизонта.

— А это, милый, мусор у нас жгут, — откликалась старушка и смотрела на него ласково.

Неужели же мусора было так много? И почему этот мусор издавал такой странный аммиачно-кислотный запах? Впрочем, этот запах ощущался лишь иногда, наплывами, по большей же части воздух был чудесный, молочно-навозно-капустный, — так что аммиачные пары и черный дым казались дурным сном. Реальные же сны, возможно, поставили бы в тупик даже завзятого фрейдиста. Для его возраста, весьма уже зрелого, — они были что-то слишком инфантильны. Какое-то бесконечное, счастливо-несчастное томление, причем предмет этого томления постоянно ускользал. И каждый раз, когда Эдуард Григорьевич уже готов был увидеть таинственную незнакомку, — из трубы начинал валить дым. Новоявленный домовладелец просыпался и судорожно