Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

— Тебе пора. Разве ты забыл, что у тебя свидание с преподавательницей корейского? — Он скатал в трубку три прелестных Лехиных рисунка и запихнул их в широкий карман его куртки. Рисунки хотелось оставить себе…

— Завтра не приходи, — прорычал, захлопывая за Лехой дверь и злорадно прислушиваясь — упадет или нет?

Потом погасил весь свет, оставив один рефлектор, и набросил соседке на плечи свою куртку — она не переставала дрожать. Подошел и положил ей голову на плечо.

— И давно?

— Да, давно. Как, как вы приехали сюда. Только вы меня не видели, не узнавали.

— Нет, я что-то чувствовал, но не понимал. Точно свет какой-то, когда входил в подъезд. И работалось мне здесь всегда хорошо. И спалось. Вы одна?

— Замужем. Муж третий год работает в Германии.

— Родители?

— В другом городе.

— Брат?

— Навещает иногда. Откуда вы знаете, что брат, а не сестра?

Он не ответил. Торопился спросить свое:

— А зовут?

— Что? Что вы спросили?

— Имя.

— Галя.

Ну вот, подумалось, еще и Галя. Гала-тея, которую кто-то из богов оживил для скульптора Пигмалиона, и тот перестал ваять, а превратился в счастливого человека.

— Почему так дрожите? И в куртке холодно?

Он вспомнил картину Рембрандта «Еврейская невеста», которую в этом году специально ездил смотреть в Амстердам. Его всегда поражало почти слабоумное, совершенно идиотическое выражение лица у жениха. А ведь Рембрандт писал его с обожаемого повзрослевшего сына — Титуса. Тот держит руку на груди невесты, закрытой плотным драгоценным платьем. Оба словно оцепенели, а у Титуса выражение дурачка, блаженного. Павел положил свою руку так, как на той картине. Выражение его лица, должно быть, стало таким же идиотским. Слава богу, никто не видел, и даже она не видела, — темно, да и не смотрит на него. А ведь писать картины он больше не сможет. Он писал, потому что у него все было, а самого главного — не было. И он потаенно это знал. В детстве ему подарили щенка, — и Павел все тогда бросил — бесконечные игры с ребятами, рисование, прогулки с соседской девочкой, — он все время проводил теперь со щенком. И такого всепоглощающего щемящего счастья больше уже никогда не испытывал. У него в крови было это неистовство, это неумение себя удержать. Его спасло тогда, что щенка кто-то увел.

Зачем работать, шевелиться, писать картины? Зачем их продавать? Завязывать знакомства с заграничными клиентами? Ездить с выставками в Германию, в Штаты? Чинить машину? Обустраивать дачу? С этой женщиной он развалится, превратится в полное ничтожество. Ему, кроме нее, ничего не надо. Превратится в слабоумного дяденьку из рембрандтовской картины, готового так вот и простоять всю жизнь, не отрывая руки…

Он отошел так стремительно, что куртка упала на пол, включил весь свет и рукой провел по глазам.

— Одевайтесь, Галя. Холодно тут.

Отсчитал деньги и положил их на стол, — несколько больше, чем договорились, — ведь ей пришлось переодеваться. Однако от денег она отказалась.

— Как хотите. Но тогда я не смогу вас снова пригласить.

Она ничего не возразила, а ведь могла бы сказать, что будет приходить бесплатно, по-дружески, из любви к искусству или еще что-нибудь в этом роде. Только запрокинула голову и смущенно улыбнулась, а он в замешательстве отвернулся, потому что мог ведь и не выдержать, кинуться, потащить в темную комнату и провести там с ней всю оставшуюся жизнь, долгую или короткую — безразлично. Да и время там иное. Без любимой красавицы жены, без Артемки, без тестя и тещи, тоже любимых, без дачи на Клязьме, заросшей малиновыми и смородиновыми зарослями…

После ее ухода он стал работать. Поначалу не шло, но постепенно он втянулся. От служанки вообще отказался, а Вирсавию изобразил робкой доверчивой женщиной, окружив ее непонятно откуда взявшимся сиянием.

Когда утром в темноте подъезда кто-то испуганно прижался к стене, пропуская его к двери, — жалобно взвизгнуло ведро, — он поздоровался отчужденно и с чуть наигранным оттенком враждебности.

Передние века

— Ты заметил, у Тони Антошкиной ноги совершенно кривые, — зевая, сказала жена, разглядывая в трюмо свое круглое, разгоряченное от ходьбы, мясистое лицо. Они только что вернулись от Антошкиных, и Борис Миронович совсем не помнил, кривые или нет ноги у хозяйки, и вообще ничего не помнил об этом вечере, а только боялся изжоги и что не сможет уснуть. Жена что-то еще говорила, по-женски злобное и меткое, о других гостях, — а он тихонько пробрался в комнату сына, включил на письменном столе лампу и стал раскладывать маленькое кресло-кровать, на котором обычно спал сын, а теперь, после того как жена поместила сына в английскую спецшколу и теща забрала его к себе, так как школа находилась поблизости от ее дома, — стал спать Борис Миронович, испытывая втайне огромную благодарность к сыну, как будто бы именно сын подарил ему эту комнату и письменный стол. Кровать сына была Борису Мироновичу маловата, но он подставлял к краю табуретку и подстилал на нее небольшой коврик, отысканный на антресолях. Теперь, оказавшись ночью в одиночестве, он стал, как в детстве, видеть сны, о которых с незапамятных времен женитьбы забыл и думать. В присутствии жены, даже молчаливом, вообще всё как-то странно менялось, и ему было трудно при ней уловить собственную нетривиальную мысль, слушать классическую музыку, читать стихи, даже Вознесенского. Зато она была веселой, заботливой, готовила ему иногда что-нибудь вкусненькое, какой-нибудь пирожок с повидлом или блинчики, и этой своей беспрестанной возней на кухне напоминала маму. И всё же он был рад, что у него теперь в распоряжении оказалась комната, и он ее порой по вечерам закрывал на задвижку, хотя никто к нему не рвался и жена его не беспокоила и не кричала громовым начальственным голосом, с силой тряся за ручку двери, как, бывало, сыну — ты чего там заперся, а?

Перед сном Борис Миронович еще немного поработал над статьей, отыскав в фольклорном сборнике понадобившуюся ему загадку о времени: «Стоит дуб, на дубу двенадцать гнезд…»

Он был историком, но последние бурные веяния не затронули его раздела истории, погруженного по-прежнему в тайну и тишину. Этот раздел оставался малопопулярным, так как интерес историков сосредоточился на кризисных и революционных эпохах, их интересовали Бухарин и Троцкий, Иван Грозный и Петр I, их волновали государство и интеллигенция, преступление и наказание в рамках сильной централизованной власти, а Борис Миронович занимался, как на грех, догосударственным периодом жизни славян, когда Кий, Щек и Хорив с их прекрасной и нежной сестрицей Лыбедью еще