Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

доделать. Иначе пломба выскочит, да, пломба выскочит на следующий день. Успокоилась? Ну вот и хорошо. Как твой муж терпит твои причуды? Найдешь другого доктора. Лучше, детка, лучше. Красивого и молодого. Сделает тебе настоящую американскую улыбку. Тебе какую поставить: подешевле или подороже? Тут, честно говоря, можно и подешевле.

Ах, ей все равно, все равно. Ей хочется закричать истошно, — Давидка, что ты будешь делать в этой Хайфе без Зои?! И что я тут буду делать без тебя? А как же тот зимний январский день, музыка по радио, наверное, Чайковский, такие нежные, грустные звуки, и мне, девчонке, становится все радостнее, все теплее?! И я гляжу, гляжу на лицо, склоненное надо мной. И потом столько лет — на службе, дома, даже где-нибудь на даче, в поле среди васильков — я все смотрю и смотрю на это лицо…

— Ты мешаешь, детка. Закрой глаза.

Доктор сдергивает с головы белую шапочку. Волосы почти совсем седые, но густые и курчавые. И когда он взлохмачивает их рукой, они дыбом встают над головой. Он высокий, очень худой и по-прежнему стройный. И глаза у него все такие же искристые и добрые, только теперь он работает в очках.

— Давид Моисеевич!!! Давид Моисеевич!!!

— Что, Зоя? Тебе удобно? Пощелкай зубами. Давай подложу бумажку.

Зоя кусает бумажку, а заодно уж и докторову руку — сначала чуть-чуть, а потом все сильнее. Странно, но он не отнимает руки.

— Щенки так играют. Я смотрю, ты у нас собака.

Он вытирает о белоснежный халат покрасневшую руку и быстро выходит из кабинета. Зоя, словно во сне, достает из сумочки помаду и зеркальце, красит губы, оставляет на столике конверт с деньгами и в задумчивости идет к дверям. Но тут задерживается и пугливо заглядывает в соседнюю комнату. Давид Моисеевич сидит на стуле, подперев голову той самой покрасневшей от укуса рукой. И лицо у него такое неузнаваемо печальное, постаревшее и такое растерянное, что Зоя совсем пугается и опрометью, как когда-то девчонкой, сбегает с крутой лестницы.

Чердачные страсти

Мастерская была в обычном жилом доме — на чердаке. «Черти водятся», — хрипло смеялся бородатый и сам смахивающий если не на черта, то на лешего уж точно художник Павел Косов, предупреждая приятеля, тоже художника Лешу Макина, что ступенька ненадежная. Шатается, гадина, да все руки не дойдут починить. Не споткнись, смотри. Впрочем, еще не пили. Если б выпили, ступенька могла бы и подвести. В особенности такого не твердо стоящего на ногах человека, как Леша. Художник, быть может, и не бездарный, да уж больно неудачливый, квелый, ничего не могущий сделать как следует — ни семью завести, чтобы уж и жена, и дети, и теща, и собака, как без собаки? Ни картину продать, ни дачу построить, чтобы было куда летом ходить на этюды. И детишки на речке. И жена довольна. Вот и бородатый, но разве сравнишь Павлову бороду с этой кислятиной на Лехином подбородке? Не растет, что ли? Был какой-то персонаж, у которого не росла, и ему советовали какие-то примочки, припарки. Вот именно, как мертвому. Когда же Леша выпил рюмки две водочки, то выяснилось, что и этого делать он не умеет — напился вдребезину. Непонятно было, как уйдет, — обязательно споткнется на лестнице и сломает себе, ну, что-нибудь — да сломает! Не провожать же! Павел вечерами привык работать, а не возиться с не умеющими пить мужиками. Договорился, что сегодня к нему придет немного попозировать соседка. Он ее видел несколько раз, но все в темноте подъезда, так что не мог бы даже сказать, молода ли. С недавних пор она стала убирать в их подъезде. Вчера он встретил ее моющей подходы к двери его мастерской на самой верхотуре дома.

— Вот, подрабатываю, — проговорила, слегка смущаясь и пряча руки, почему-то руки, а не глаза. Впрочем, и глаза, кажется, были опущены. В темноте не разглядел, да и не разглядывал.

— Деньги нужны?

Она кивнула:

— Контору нашу отпустили в бессрочный отпуск. А как дальше будет, не знаю. Я инженер вообще-то, — и рассмеялась с какой-то детской беззаботностью.

— Не зайдете попозировать? Завтра вечерком? Чуть-чуть. Мне не портрет писать, а просто женскую фигуру…

В замешательстве она уронила на пол грязную тряпку. Он хотел по инерции поднять, она испуганно оттолкнула его руку.

— Да зачем вы? Руки пачкать.

— Они у меня и так почти всегда в краске!

Рассмеялся добродушно и непринужденно, чтобы не испугалась чего.

— Часиков в семь? Не зайдете?

Молчит. Думает.

— Тысяч сто получите, если полтора часика посидите. Деньги, конечно, не большие…

— Я не гожусь. Давно не стриглась. И вообще…

— Пустяки. Это не портрет. И одевайтесь, как вам удобно. Дело не в этом.

— То есть как?

В голосе беспокойство. Испугалась, что станет с нее писать «обнаженку».

— Да нет же! — опередил он ее вопрос. — Там и оплата другая. И мне сейчас не это… Посидите в кресле, подремлете. Говорю же — общий контур фигуры.

— Приду.

Из темноты что-то блеснуло. Глаза? Кажется, симпатичная. Но ему это было не важно. Лиц он вообще никогда не писал. Он писал телесность, чувственную ауру человеческих тел, мужских и женских. Правда, он был нормально ориентирован и предпочитал писать телесность женскую, что доставляло больше радости. «Обнаженку» же он обычно писал с жены, очень красивой, язычески-пышной и до сих пор его волнующей. В его нынешней картине жена должна была стать Вирсавией, соседку же он присмотрел для роли служанки, вроде и женщины, но незаметной, невидной, оттеняющей красоту его желтоволосой русалки. Можно было, конечно, служанку выдумать, но он всегда предпочитал отталкиваться от живого «телесного импульса».

Когда соседка позвонила в дверь, Леха пошевелился, а потом, когда она тихо и настороженно уселась в кресло, он, пошатываясь, отправился в туалет, напился воды из-под крана и неожиданно протрезвел настолько, что попросил у Павла лист плотной бумаги, пристроил его на маленький запасной мольберт и приготовился работать. При этом бормотал заплетающимся языком про английскую группу, которая по четвергам приходит заниматься в его мастерскую, потому что это не настоящая мастерская, а комната в клубе, а клуб уже не клуб, а Дом молодежи, и там каждый день какое-нибудь коммерческое мероприятие…

— Какая группа? Что за чертовщина? — переспрашивал Павел, вовсе и не пытаясь вникнуть в бесконечные и неразрешимые проблемы Макина и уже чувствуя, что погружается в иное — необыденное состояние, проникаясь безумным опьянением ветхозаветной любви, которую нужно было сдержать строгой геометрической формой, сделать напряженной, контрастной, взрывчато-накаленной. Розово-золотистое тело