Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

Что я с ней делал? Целовал? Плакал над ней? О, я ласкал и утешал ее, как ребенка, как своего Петьку, когда он был маленький. И доводил до исступления, до того, что в узких глазах вспыхивало это ее пламя. И я читал, читал ее, медленно, наслаждаясь, как никогда не читанную книгу, заповедную, странную, о существовании которой лишь смутно догадывался.

Поезд стоял на какой-то станции, я случайно выглянул из мутного мокрого окошка тамбура — лил дождь и по перрону металась хлипкая женская фигурка с чемоданчиком.

Она! Ее серенькая блузка, лихорадочные, резкие, испуганные движения.

Люда! — не помня себя заорал я, пытаясь высунуться из окна.

На меня оглянулись, отшатнулись и шарахались, как от сумасшедшего, пока я бежал по коридору в свое купе, хватал чемодан и куртку, спрыгивал с поезда. Вся последующая жизнь с поездками в Европу и Америку, с деловыми встречами, с похмельными застольями показалась ненужной, пустой, скучной без нее.

Я спрыгнул и застыл с чемоданом у своего вагона. Капли холодного дождя привели меня в чувство. Что дальше? Догонять ее или ехать в Питер? А зачем ее-то догонять? Это же безумная, которой место в психушке! Куда бежит? От кого?

Я вспомнил Петюню, который после школы второй год работал в моем офисе и набирал очки, вспомнил Ленку у плиты — наиболее выгодная для ее комплекции поза — вспомнил свой кабинет, стильно оформленный итальянским дизайнером.

Весь вымокший от дождя, впрыгнул назад в вагон, когда поезд уже трогался, и последнее яркое воспоминание — скульптура какой-то богини, кажется, охотницы, которую я срисовывал в художественной студии. В позе, в лице задор, почти жестокость и какая-то нежная, ланья грация. Берегись, сейчас кинет в тебя стрелу из колчана и будет над тобой же плакать! Почему я ее вспомнил, да еще так живо, — не понимаю!

Старушка с внучкой, мирно сидящие в купе, завидев меня, выскочили в коридор. Я вытащил из чемодана книгу, с шумом открыл дверь купе и, не без злорадства наблюдая, как вытягиваются от ужаса их лица, подошел к старушке с внучкой, отстранил их рукой от окна, сильным рывком опустил стекло и выбросил книгу куда-то в придорожный сырой овраг. Пусть коровы почитают. Мне хотелось только одного — спать.

Зойкин доктор

Как странно устроена жизнь! Какие-то мелочи все переворачивают. Ну подумаешь, лечение зубов! Согласитесь, это не самое важное в жизни занятие. Для многих, между прочим, с ним связаны довольно тяжелые переживания. А для Зои, Зои Михайловны Пестовой, главного бухгалтера фирмы «Формоза», что на Петровке… — нет, постойте, кажется, эту фирму уже ликвидировали. Но не важно. Речь о Зое Михайловне, для которой лечение зубов — переживания самые светлые. А все почему? Потому что много лет, прямо-таки с Зоиного отрочества, зубы ей лечил совершенно исключительный доктор — Давид Моисеевич Шнеерсон. Давидка, как она его про себя называла. Не подумайте, что со злобой или там с издевкой. Нет, ласково, даже нежно. Еще учась в девятом классе, Зоя впервые постучалась в кабинет к доктору Шнеерсону. Принимал он на дому, что было тогда редкостью. Приходили к нему только по рекомендации, и доктор просил не распространяться об этих визитах. Потом-то Зоя Михайловна сообразила, что дело было в налогах, которых доктор не желал платить. Но в те времена посещение кабинета доктора Шнеерсона было окутано туманом таинственности и недомолвок. За Зою похлопотала папина младшая сестра, тетя Зиночка. Она была соседкой Шнеерсонов и оказала Давиду Моисеевичу в тот момент какую-то важную услугу, кажется, помогла прописать мать, приехавшую из Харькова. Так Зоя стала постоянной клиенткой доктора Шнеерсона.

Она бросала школьный портфель на подоконник, а сама садилась на деревянный табурет в прихожей и рассеянно перелистывала толстый журнал, который совал ей доктор, убегая к пациенту: Зойка, там хороший рассказец про деревню. Ах да! Про деревню нам не интересно. Нам бы все хиханьки да хаханьки. Верно? О, конечно, конечно, верно! Ей нравилось бездельничать и глазеть. Прислушиваться к телефонным звонкам в глубине квартиры, ловя оттуда какие-то смутные журчащие интонации женских голосов. Разглядывать зимнюю улицу за окном — почему-то чаще всего Зойка попадала к доктору зимой, в самые морозы. Так уж повелось с первого раза, и чем неистовее мела пурга, тем спокойнее и надежнее Зойка себя чувствовала, сидя на докторовом табурете.

А потом она блаженствовала в зубоврачебном кресле, перебрасываясь с Давидкой шуточками. Оба были смешливы. А кресло было и впрямь необыкновенным — таких тогда не водилось даже в государственных поликлиниках. Но Давидка следил за иностранными журналами. Сам нарисовал чертежик и не долго думая отдал его мужичку-соседу, который изнывал в поисках хоть какой работенки и доктора сильно «уважал». Вообще-то мужичок был столяр, и отменный, но нигде не задерживался по причине, как говорится, зеленого змия. Вскоре он притащил доктору свое изделие, отполированное и обитое где-то уворованной кожей, и попросил за работу… тут доктор обычно делал паузу и оглядывал слушателя, словно проверяя, все ли тот до сих пор понял из этого нехитрого рассказа, а потом, стараясь удержать смех, быстро говорил, что мастер-самородок попросил бутылку водки. Одну, а не две или три. Правда, хорошей — «Столичной». Ему хотелось выпить ее на пару с Давидом Моисеевичем, но тому пришлось отказаться — водку он не терпел. Зойка много раз слышала эту историю, и каждый раз, когда дело доходило до бутылки, оба хохотали до слез. И доктор заблаговременно выключал бормашину.

Он был высоченный и пахло от него какой-то особой туалетной водой, запах которой Зойке очень нравился. На улице она иногда даже принюхивалась к проходящим мимо высоким интересным мужчинам, но такой туалетной воды не было ни у кого.

Он работал в белой шапочке и белоснежном халате. Иногда он шапочку сдергивал, и тогда Зойка видела курчавые черные волосы, редеющие на макушке. А глаза у него были ярко-карие, искристые и, если в них вглядеться, очень добрые. Зойка поначалу все время в них вглядывалась. Но однажды доктор, чуть нахмурившись, попросил: «Зоя, детка, закрой глаза. Ты мешаешь».

Между прочим, попала Зойка к Давиду Моисеевичу, после того как в районной стоматологической поликлинике с ней сделалась истерика и она наотрез отказалась ходить к тамошним врачам.

Давид Моисеевич был фокусник. Он заговаривал Зойке зубы и лечил незаметно, с бесконечными смешками и шуточками то над ее «кавалерами» (в первый раз к доктору ее сопровождал