Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

музея Вячеслав Шумский называл своего подопечного «тихим гением» и ставил в ряд с самыми крупными европейскими мастерами начала XIX столетия. Одна беда — мало написал, да все раскидано по провинциальным музеям, а то и в частных коллекциях. Шумский давно охотился за одним редким этюдом, о существовании которого знал по найденному им списку представленных Травкиным работ для очередной академической выставки. Этюд был к картине, которая Шумскому представлялась малоудачной, но совершенно неожиданной для внешне скромнейшего и тишайшего Григория Андреевича, — впрочем, он потому и был гением, что опровергал все внешние впечатления. Художник изобразил входящую в воду нагую крестьянку, обозвав ее Венерой. Видно, уж очень жаждал академических лавров. Думал, что на «Венеру» академики клюнут. Но не преуспел в этом, нет, не преуспел. Правда, некоторый шум вокруг картины в печати все же возник. Некто Кузьмин запальчиво хвалил Травкина за «реализм» (словечко, только-только пущенное в ход), а академик Квасин не менее запальчиво хулил за то же самое. Этой работой Травкин был представлен на звание академика, которого так и не получил. В газетах писали, что Николай I, изволивший посетить академическую выставку, долго рассматривал травкинскую картину и вблизи, и на расстоянии, но не проронил о ней ни слова. Видимо, монаршее молчание и решило судьбу академического звания.

Шумскому было любопытно иное. Нагую женскую натуру этот тихоня стал писать одним из первых в русской живописи. Шумский просто бредил этюдом, где, наверняка, будут какие-то первичные импульсы, нервные токи, в картине уже зализанные нарочито академической манерой письма, потерявшие градус.

Один из сотрудников частной фирмы по продаже картин, случайный знакомец Шумского по какому-то застолью, тоже случайно знавший о необъяснимом пристрастии Шумского к второстепенному, как ему казалось, живописцу прошлого века Травкину, позвонил однажды вечером и бесстрастно сообщил, что этюд с обнаженной купальщицей недавно попал в коллекцию директора крупного банка (была названа фамилия). Шумский обалдел от неожиданности, загорелся, затрясся, взвился и через некоторое время уже сидел в удобном кресле, разговаривая с молодым белобрысым человеком непримечательной внешности. Бросалась в глаза только застылость, какая-то окаменелость черт. Одет он был элегантно, в светлый костюм, и спокойно курил сигарету.

— Нет, не продам.

— Зачем вам этот этюд? Голая крестьянка малоизвестного мастера. Она же плохо нарисована! В любом современном журнале есть фотографии, гораздо более откровенные (Шумский пытался вести разговор на языке «новых русских»).

— А вам зачем?

— Я занимаюсь этим художником профессионально. И уже много лет. Мне каждый клочок его холста интересен. Любой рисунок, этюд. То, что он в корзину выбрасывал, неудачи, брак — все.

Молодой директор, однако, продать этюд наотрез отказался.

— Мало ли кругом на картинках голых баб?

Вячеслав Шумский разгорячился и разозлился не на шутку, тем более, что видел, как мало этот делец смыслит в искусстве вообще, и в живописи Травкина в частности.

Директор банка хмыкнул, пустил клуб дыма прямо в лицо Шуйскому и прищурил непроницаемые глаза.

— Хотите, я вам скажу?

Шумский насторожился. Что же он услышал?

В этюде голая дама, тетка, девка (банкир долго искал слово, но так и не нашел подходящего) страшно стыдится, что ее изображают в таком виде. И художник, возможно, не думая об этом, показал этот ее стыд. Нигде больше владелец этюда такого не видел. Он забыл, как выглядит стыдящаяся женщина. Их нет ни в жизни, ни в журналах, ни на экране. И вот, когда ему хочется вспомнить, как она выглядит, он смотрит на этот, как вы говорите, плохо нарисованный этюд. Он понятно объяснил?

Шумский каким-то новым взглядом окинул белобрысого, невзрачного человека с лицом, словно закрытым железной маской, вежливо попрощался и хотел уже уходить, но, вернувшись, попросил хотя бы показать ему этюд. Директор банка и это сделать отказался. Она слишком стыдлива — понимаете? Боюсь, не выдержит взглядов двух взрослых мужиков. Он громко рассмеялся, с шумом поднялся с кресла, бросил сигарету в пепельницу, и нашему искусствоведу ничего не оставалось, как уйти…

БОЖЕСТВЕННЫЕ ЗЛОКОЗНЕННОСТИ

Прошедшее лето

С невнятной руганью, с поднявшимися над лысиной жесткими курчавыми волосами, взбешенный Павел Иосифович выскакивал на их общее крыльцо под козырьком.

— Это же совершеннейшая чеховская мещанка! Реликтовый экземпляр. Впрочем, сейчас этот вид успешно возрождается. Ей, видите ли, понадобился мой стол для каких-то ее хозяйственных нужд! Но я за ним работаю! Ей не понять, что работать можно головой, а не ножом и вилкой!

Обычно в это время Оля стояла на крыльце, она так стояла часами, не скучая и почти ни о чем не думая. Ей нравилось, что пасмурно, что иногда из-за нахмуренных туч проглядывает солнце, что ветер — сильный, но не холодный, и даже дождь ей нравился — только она закутывалась в старое теплое бабушкино пальто, которое бабушке было впору, а на ней волочилось по земле. И еще ей нравилось, как Павел Иосифович сердится, как жалуется ей, словно она уже совсем взрослая и может разделить его взрослые заботы. Но ему она ничего не отвечала, помалкивала. То, на что он жаловался, было из какой-то другой жизни — с родственными дрязгами, ссорами, с детьми, за которыми нужно было выносить горшки, и временем, которого ни на что не хватало. Вот и Павел Иосифович все жаловался, что не успевает, что опоздал.

А Оля купалась в океане времени, его было бесконечно много, и оно не кончалось. Она бездельничала, стоя на крыльце и ни о чем не думая. Впереди был еще год школы, но и о школе она не думала, — только бы вот так стоять и дышать, смотреть вокруг на открывающуюся хмурую холмистую местность, иссеченную косым мелким дождем, с видом на конец деревенской улицы, по которой медленно бредет из оврагов стадо, а на самой окраине сияет новеньким железом крыша недостроенного кирпичного дома…

Впрочем, иногда она, по просьбе бабушки, ходила за водой на родник или же с совсем взрослой, развязной Леркой, дочкой соседей, отчаянно ей вравшей про свои амуры с местными парнями, шла на танцы в деревенский клуб. И всегда почти она ощущала, что Павел Иосифович за ней наблюдает сквозь свои смешные, в тонкой оправе очки, смотрит на нее откуда-нибудь, даже если его нигде не было видно. Даже на местных танцульках, которые он, конечно же, не посещал.

Ночью, раздеваясь, Оля плотнее задергивала занавески на окнах, хотя и так сквозь темное стекло что можно разглядеть? Спать ей было сейчас спокойно, сладко, но и тревожно немножко, и боязно, — но не так, как