Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

— Язык знаете?

— Что?

Каждый раз словно забывает, что не одна в купе, и пугается звуков моего голоса. Из-под выреза серенькой блузки у нее чуть виднелось что-то черное, бретелька, наверное. У моих бабенок это был бы сознательный прием. А тут мне представилось, как она впопыхах утром собиралась, как даже в зеркало не взглянула, выбегая с чемоданом на улицу.

— Язык знаете?

Ей нужно было повторять по нескольку раз, она была в какой-то отключке.

— Птичий? Знаю. И человеческий, но похуже.

Я молчал и смотрел на нее. Она встряхнулась и уже серьезнее проговорила:

— Вы, наверное, про иностранный?

— Вот именно.

— Знаю итальянский. Даже переводила немного. Стихи…

Я и прежде догадывался, что поэтесса, уж очень не от мира сего.

— Прекрасно. У меня есть приятель. Сотрудник нашей фирмы. У него жена живет сейчас в Италии и ищет для детей… — я подбирал слово, чтобы ее не отпугнуть, — гувернантку, — лучше, кажется, не было. — Состоятельные люди. Платить будут в валюте. Вы куда сейчас едете?

— Я? — Она заметалась, словно я спросил о чем-то мало ей известном, и растерянно улыбнулась. Но второй раз спрашивать мне не пришлось — она уже вслушалась в мой голос. Спокойный. Неторопливый. Уверенный. И ухватилась за него с жадностью, как я за ее книжку.

— Еду к двоюродному брату, под Петербург… Только я не успела дозвониться. Не уверена, там ли… Мы в детстве дружили… Летом в парках…

— А кроме двоюродного брата?

Ее глаза, в общем-то довольно узкие, вдруг метнули в меня целый пучок огня. Не удостоив ответом, она отвернулась к окну, где была все та же всегдашняя российская муть — хмурый мелкий дождик, мокрые коровы на лугах, косые деревянные строения…

— В Милане находится филиал нашей фирмы, — мой голос был все так же спокоен и невозмутим. — Мне недавно прислали факс, что нуждаются в переводчике. Кажется, это был бы неплохой вариант для вас.

Она с живостью повернула голову от окна, коснулась рукой выреза блузки и, нащупав бретельку, покраснела и поспешно ее упрятала. Я следил за ее движениями.

— Вы… Простите, как вас зовут?

Это был первый ее вопрос, обращенный ко мне. Думаю, что она к этому моменту уже не только слышала мой голос, но и определила, что я в самом мужском расцвете и у меня «хорошее мужское лицо», как обычно говорят о таких лицах. Это не похвальба.

Я долго себя изучал. Я стараюсь следовать — в прическе, в мимике — американским образцам. Мне нравятся американские лица, особенно лица бизнесменов. Они располагают к себе, и в них не за что зацепиться — не то что у наших, то какой-нибудь хохол торчит на голове, то бородавка не на месте. Лица деловых людей — вроде бы вполне открытые, улыбающиеся, доброжелательные, но ничего на них не прочтешь, ни о чем личном не узнаешь, ни о какой слабости, или беде, или предрасположенности. Вот с этим у меня был небольшой прокол. В решающие минуты сделок мне трудно было сохранить равнодушно-приветливое выражение лица, я не мог скрыть волнения, злости, разочарования. Вот и сейчас нужна была маска полной бесстрастности, а я зачем-то проявлял заинтересованность, даже волновался…

Итак, она поинтересовалась, как меня зовут. Я вынул из куртки визитку с именем, факсом и телефонами офиса. Она тоже назвала себя. Людмила Георгиевна. Людмилы в моей жизни никогда не было. Была, правда, одна учительница литературы в старших классах, которой понравилось выставлять меня из класса за «наглое поведение». В чем выражалась эта наглость, ей-богу, не помню, — наверное, смотрел как-нибудь не так, примерял выражения от иронии до издевки. Просто очень хотелось выделиться, чтоб запомнила. Где она теперь? Так же, наверное, бедствует, как и эта ее тезка.

Я тут же решил обновить это имя и послушать, как звучит в моих устах.

— Людмила Георгиевна, я вам набросал две вполне реальные возможности при знании итальянского. Мои друзья — хорошие люди, жена у Игоря немного капризная дама, но это не беда. Он преуспевает. Живут в горах. Воздух чудесный, экология…

Молчит моя Людмила Георгиевна, прикусила свою розовую, неровно подмазанную губу и, кажется, вот-вот расплачется.

— Брат ведь вас не ждет? — помогал я ей.

— Не ждет, — легкий вздох.

— И работы там, под Питером, для вас никакой не предвидится? — нащупывал я.

— Только птичий преподавать, — невеселый смешок.

— Ну вот, а тут возможность увидеть Италию, Рим, Колизей, Венецию, Пизанскую башню!

Меня несло. Я пел соловьем. Вынул из чемодана ее черную шершавую книгу и тихонько поглаживал, предвкушая миг, когда открою в гостинице. Сколько же лет я не читал ничего серьезного — только газеты да детективы, чтобы отвлечься?! А уж стихов точно не читал со школы. В голове осталось только «мороз и солнце — день чудесный», а как дальше — совершенно не помню. Начисто отшибло! А ведь когда-то нравилось.

— Вы говорите — гувернанткой… — в голосе жуткая неуверенность.

— Да, но есть еще возможность работать в Милане переводчиком на нашей фирме.

— Фирме? — Она произнесла это слово с гримасой, которую я уже видел, предлагая ей сигареты.

— Ну, хорошо, пусть гувернанткой.

Но она уцепилась именно за фирму.

— Там ведь, наверное, хорошо платят, на вашей фирме?

— Разумеется, хорошо.

— А визу? Надо ведь устроить визу?

— Устроим.

— А… когда? Это ведь, наверное, не скоро?

— Почему не скоро? Провернем за несколько дней. Вернусь из Питера, и провернем. За деньги все делается быстро.

— Вы так считаете? Это возможно?

Она оживилась необыкновенно, даже волосы спереди разлохматились, а лицо порозовело. Уставилась на мой галстук и теперь уж точно могла бы сказать, какого он цвета.

Я попытался придать своему лицу наиболее бесстрастное из возможных выражений, боюсь, что это не очень удалось.

— Есть еще один вариант. Самый надежный.

— Какой? — В узких блестящих глазах удивление, недоверие, испуг, радость.

— Я завершаю свои дела в Питере и оформляю вас к себе личным переводчиком. Через месяц я еду в Милан, и вы едете со мной… как переводчик…

— Как переводчик, — повторила она оживленно и кивнула. — Да, но у меня давно не было разговорной практики, я все забыла. Нужно все пересмотреть, повторить.

— Успеете. У вас еще неделя до моего приезда. Ну две.

Мне тоже нестерпимо захотелось поторопить события и чтобы поезд нес нас сейчас не в скучный Питер, а в Европу, Милан.

Я поднялся и, показав на сигарету, вышел из купе. Произнести что-либо вслух я просто не мог. Меня душило волнение.