Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

старший брат, которого Давид Моисеевич упорно считал «кавалером»), то над Зойкиной шепелявостью, то над ее мелкой рыженькой косичкой, которую он терпеть не мог, — постригись да постригись! Была бы густая длинная коса, а тут какая-то метелка! Прости, Зоя, детка…

Как ни странно, но и в этом случае Зоя смеялась вместе с доктором, хотя всегда очень настороженно относилась к замечаниям о своей внешности. Но подчеркнутая неприязнь Давида Моисеевича к Зойкиной косичке говорила ей о другом — о том, что ее внешность замечают и внешность эта не безразлична. И Зойка потом долго ходила под впечатлением от такого удивительного открытия.

Впоследствии она уже являлась к доктору коротко постриженная, с соломенной челкой до бровей и открытой, загоревшей в летних студенческих лагерях шеей. Вешала на спинку стула легкий жакет и вытягивалась в кресле, демонстрируя изящные туфельки на высоких каблуках. А доктор всегда словно бы в первую минуту ее не узнавал — Зоя, неужели ты? — радостно всплескивал руками и непременно вспоминал про злосчастную косицу, с которой она так долго не желала расстаться. И снова они смеялись, и он весело склонялся над ней. И снова ей совсем не было страшно, а напротив, не хотелось уходить.

И он тоже, он тоже, — она видела, — радовался ее приходу и расспрашивал про Зинаиду Ивановну, тетю Зиночку, которая, — спасибо ей преогромное! — помогла пристроить Даньку в детский садик. Понимаешь, это возле нашего дома. Очень удобно. В самом деле, теперь Давид Моисеевич мог приводить Даньку домой в перерывах между приемом пациентов. Однажды, торопясь к доктору, Зоя видела, как тот тащит своего Даньку на закорках, пренебрегая лифтом, вверх по лестнице. Назревал какой-то, еще советский праздник. Из нижней квартиры по радио на весь подъезд надрывался Кобзон. И оба они, отец и сын, так же безумно, отчаянно хохотали, как хохотала она с Давидкой, рассказывающим о самородке-мужичке и его «гонораре». Зойке, тогда заканчивающей финансовый институт, нестерпимо захотелось снова стать маленькой, как Данька, чтобы Давид Моисеевич и ее носил на руках, и ее за что-нибудь пожалел. И еще ей сделалось немного обидно, что Давид Моисеевич так смеется не только с ней. Но она не становилась маленькой — она взрослела. Полнела, что ей очень не нравилось, хотя подружка Машка говорила, что полнота ей к лицу. Но сама-то Машка была худенькой. Подружка исчезла где-то в недрах объединенной Германии в качестве «гувернантки», а проще — няни, подхваченная четой новых русских, решивших, что в России им делать больше нечего…

Фирма «Формоза»… Ах, неинтересно даже вспоминать! Зою Михайловну подставили, закрутили, запутали, а сами разбежались кто куда с большущими деньжищами. Ее чудом не посадили — помогла тетя Зиночка. Дала денег, а Зоя добавила своих. Все бы отдала, лишь бы отвязались. После всего этого ужаса Зоя целый день просидела дома на диванчике, дрожа всем телом и прижимая к себе кота Ваську. Кот тоже дрожал, очевидно, из солидарности. Чуткая животина! А вот Валерка проявился во всей красе! Не пришел даже к ужину. И не позвонил. А ведь мог сказать, что пришлось подменить Жорика или что остался отмечать чей-нибудь день рождения. Нет! Он просто заявился поздней ночью и не стал ничего объяснять.

Их соседка, одинокая любопытная старушка Полина Петровна, давно уже Зое рассказывала, что видела Валерку возле Бауманского рынка в обнимку с какой-то патлатой малолеткой. Может, родственница какая-никакая? Соседка с очевидным нетерпением ожидала Зоиного вранья, но та врать не стала. Нет у них такой родственницы! И не было!

Петровна испуганно забормотала, что, может, Валерка ей, слепой курице, примерещился. Может, другой какой мужчина, не сказать чтобы сильно, но поддатый и с усами. Усы-то Полину Петровну и смутили — уж больно похожи на Валеркины. Но, скорее всего, не Валерка! Однако Зоя была уверена — он. Надоело ему с Зойкой, равнодушной, погруженной в какие-то свои мысли и мечты, о которых мужу — ни словечка. Вот и появилась малолетка…

Семиклассник сын смотрел в гостиной телевизор и ничего не замечал. Так ему было удобнее. Он отгораживался от матери телевизором, уроками, дикой музыкой. У Зои Михайловны в тот день ужасно разболелись зубы, причем она не могла даже определить — внизу или наверху, слева или справа. Точно все зубы сразу нуждались в срочном лечении. И больше всего Зое хотелось помчаться к своему доктору, чтобы он ее излечил.

Излечил бы от этой нескладной жизни, от равнодушия к мужу, от приступов стервозности, когда она визжала и била посуду, от этой тупой ноющей боли в груди. И пусть, пусть бы Валерка ушел к своей патлатой! Зоя его бы не удерживала! Только все равно было чего-то жаль и хотелось, чтобы и Валерке стало больно и чтобы сын вбежал к ней испуганный. Хоть на минуту оторвался бы от уроков или телевизора, выключил бы свой компьютер, который они с Валеркой недавно ему купили, на редкость дружно…

— Опять не стерла помаду, негодница! Погоди, теперь уж я сам. Тебе, Зоя, нужно немного похудеть. Помнишь, какой ты пришла? Ну вот! Снова уставилась! Закрывай глаза!

И Зоя покорно закрывает глаза и отдается на волю этому удивительному доктору, который лечит, как любит, — столько заботливости и внимания в его живом лице, в его руках, пахнущих душистым мылом!

О если бы Зоин Валерка — прокуренный, грубый, резкий в словах и движениях — был хоть немного похож на Давида Моисеевича! Много-много лет ей снится Давидка, дядя Давид, ровесник ее отца, — но моложавый, веселый, подтянутый.

— Не хотел я тебя огорчать, но, кажется, придется тебе, Зоя, детка, искать другого врача. Данька пишет из Хайфы, что ждет нас с Линой этим летом. Да и Лина без него сильно скучает. А взрывают, так они теперь везде взрывают. Не убережешься! Так что я, знаешь, детка, отъезжаю.

— А как же… как же… как же протезирование? Мы ведь договорились, Давид Моисеевич!

Зоя еще что-то спрашивает, совершенно ненужное, глупое. И понимает вдруг, что погибла. Давид Моисеевич выключает бормашину, потому что Зоино крупное тело в темно-зеленом жакете, подчеркивающем доверчивую белизну кожи, всегда готовой покраснеть, сотрясают такие рыдания, каких сама Зоя не помнит со времен отрочества. Может, так она рыдала, отказываясь идти в районную поликлинику. Недаром даже ее не очень-то чувствительные родители поняли, что это не простой каприз. Доктор отворачивается и смотрит в окно на белые, засыпанные снегом крыши соседних ампирных особнячков. Как он не заметил, что их заново покрасили в желтый, синий, голубой? Нужно дать ей успокоиться и потом