Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

Мама звала его из глубины: Боря! Да иди же… иди же… иди же скорее! К нам приехали… приехали… — и он видел, выбегая на солнце из темного сарая, где набирал щепок для самолетиков (сколько же ему было лет — восемь, десять, двенадцать? Каким смутным было в детстве ощущение возраста!), как возле крыльца кружатся, схватившись за руки, две совершенно одинаковые в розовых платьях. Он нерешительно подходил к крыльцу, зажав в потной ладони драгоценные щепки, а одна из розовых, подбежав, схватила его как раз за эту ладонь. От неожиданности он уронил щепки на землю, и они втроем закружились, заплясали, запрыгали перед крыльцом под бешеный лай щенка Тузика, смех мамы и еще какой-то кучерявой цыганистой тети. Одинаковые, одинаковые, совершенно одинаковые, да еще в одинаковых платьях! Быть может, то, что он искал хоть какого-нибудь отличия, и вызвало тот безумный, ни с чем не сравнимый, охвативший его в то лето интерес к незнакомым девчонкам, внезапно приехавшим со своей курчавой смуглой мамой пожить у них во флигеле. И потом, и потом, и много лет спустя, уже в снах и воспоминаниях, он всё искал различий, хотя знал уже всё досконально, — одна чуть картавит и, когда смеется, морщит нос, а у другой, когда она поднимает глаза, взгляд ужасно лукавый. Та, что с лукавым взглядом, звалась Зиной, а что морщила нос — Валей, и он любил их двоих, и еще их курчавую смуглую маму, и еще щенка Тузика, и каждую травинку на дворе, и облака на синем-пресинем небе в то достопамятное лето.

Тогда не было дискотек, на которые пристрастился ходить его восьмиклассник сын (жена и теща по мере возможности препятствовали этому увлечению), но и без дискотек эти девчонки ни минуты не стояли спокойно — они все время приплясывали, отбивая ладонями какой-то африканский ритм, и хохотали, взбрыкивая ногами и запрокинув головы с пушистыми короткими волосами, казавшимися на солнце не каштановыми, а рыжими. Но такое веселье находило на них только когда они были вместе; появляясь одна, Зина тотчас начинала искать Валю и казалась потерянной, озабоченной, и даже ее взгляд из лукавого становился испуганно-вопрошающим. А Валя, легкой картавостью непривычно изменяя имя Бориса Мироновича, требовательно и капризно вопрошала:

— Боря, ну где же Зина?

Валя, Зина, Валя, Зина — эти имена он повторял еще много лет спустя, когда что-то расклеивалось в его жизни и было тяжело на душе, — Валентина! Зинаида! В этот их безумный, бешеный, сдвоенный ритм он — мальчишка, младенец, птенец, младше их на целую вечность, года на два, на три, — вошел естественно и органично, он был впущен, его приняли и ободрили. Он вдруг необычайно быстро стал расти, словно намереваясь догнать сестер в их возрасте, и скоро из апатичного, полусонного, рыхлого стал подтянутым и загорелым, легко научился плавать и даже топил как-то Валю с Зиной в местной речке, вызвав бурный переполох у мам, сидящих на берегу, и у щенка Тузика, который кинулся в воду, видимо, затем, чтобы спасать сестер, но только прибавил брызг, шума, смеха и криков. Разгневанные Валя с Зиной, которые плавать не умели, потом целый день не допускали Бориса к себе и только фыркали, поедая крыжовник из стеклянной банки на скамейке в саду, когда он, пристыженный и опечаленный, проходил мимо. Но зато каким полным и удивительным было прощение! Вечером, неслышно подкравшись к сараю, где он что-то мастерил, они стали его щекотать, обливать холодной водой из специально прихваченных алюминиевых кружек, а потом целовать в каком-то неудержимом порыве нежности и вихрем кружиться, взявшись с ним за руки, по двору.

Нигде и никогда больше, ни в университете, ни на работе в НИИ, ни в семейной жизни, не понадобились от Бориса Мироновича уже такие силы, такой всплеск энергии, такое радостное возбуждение, — вплоть до того, что временами его бил настоящий озноб, — которые бурлили в нем в то лето. И когда много позже Борис Миронович читал в Евангелии, как иудеи, подступившись к Христу, спрашивали у него, за кем из семерых умерших братьев будет после воскресения замужем женщина, которая им всем была женой, и слышали в ответ, что там не женятся, не выходят замуж, а пребывают как ангелы, — то он думал с досадой, что нет в христианском раю чего-то такого, что просто необходимо ему для ощущения счастья. Не в браках, конечно, дело, но неуместным и ненужным там как раз и оказывался тот порыв, то растворение в ритме, движении и любви к жукам, щепочкам, прогретой на солнце деревянной скамейке, розовым платьям в пятнах от раздавленной малины (это Зина, кажется, уронила на платье банку с ягодами?) — память о которых он хранил как драгоценность.

Ему представлялась в снах языческая радость их общих плясок-кружений, их бега друг за другом, их таинственных поисков в окрестностях какого-то пропавшего клада, — девчонки все выдумали и долго морочили его с этим кладом. Не эти ли впечатления впоследствии как-то отразились на вы боре им темы курсовой работы на истфаке «Отголоски языческих обрядов в Киевской Руси X–XI веков» и на последующих его научных интересах, сосредоточившихся на славянской мифологии?

Куда делись сестры? Как он их потерял? Почему они его оставили, отпустили руки, и он не пляшет с ними вместе тех неистовых плясок?

Зина, кажется, так и не вышла замуж и живет где-то в Туле, а Валя однажды встретилась ему у Курского вокзала, но или сделала вид, что не узнала, или действительно не узнала, а он было бросился к ней, немного стыдясь наметившейся лысины и седины.

Всё, что его привлекало в жизни, что манило и таило в себе радость, — всё было где-то там, в глубине воспоминаний, в прошлом, в протекшей истории. И разрозненным племенам суждено было сплотиться в единое мощное христианское государство, а ему встретить свою Анну Евдокимовну, учительницу труда в младших классах. Но почему? Почему так? Где тут справедливость? В чем тут логика?

Кажется, у Гесиода была версия об обратном ходе времени. А на Руси ушедшие века называли передними, они шли впереди всех, они торжествовали…

И проснувшись в кровати сына под бешеный крик жены и стук в дверь — Борис! Обязательно купи в продмаге молоко, слышишь? Обязательно! — он отчетливо представил, что прошлое и будущее поменялись местами, время сделало круг и вернулось к исходной точке. И под звуки «Весны священной» племена и народы вновь рассеялись по лицу земли.