Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

— Я? Он же старый… — Оля хотела еще что-то добавить, но трудно было уловить убегающую какую-то разнозначную мысль.

А Павел Иосифович несколько дней на крыльцо не выходил, видно, был занят писанием своей книги.

Уезжали они почти одновременно, только Павел Иосифович на день раньше, и бабушка все сокрушалась, что некому будет помочь им с их вещичками.

— Вы что, плакали? — вместо слов прощания он просто вгляделся в Олино лицо. — Отчего? Вот увидите — будете вспоминать наши прогулки, это лето. Не пеленки же вспоминать, не стирку!

Он сжал ей руку крепко, по-мужски, и она, рванувшись, приникла к нему, к этой распахнутой на груди рубашке из джинсовой ткани и заплакала, как давно хотела. Он ее не утешал и стоял, как каменный, точно боялся пошевельнуть руками.

Странно, но получилось так, что эти слезы, бессонные августовские ночи, бредовые Леркины нашептывания, холодные летние дни на крыльце с ветром и дождем и медленно бредущим стадом — все это оставило в душе Оли такой след, с которым ничто последующее не могло сравниться. Такой истомы, сладости, дрожи нетерпения, сожалений невесть о чем, накатывающей вдруг беспричинной ненависти к себе и к миру, но и такой всепроникающей любви не пришлось Оле испытать больше никогда. Но лежа ночью, без сна от усталости и раздражения, накопившихся за день работы в магазине модной одежды на Покровке, Оля запрещала себе вспоминать то давно прошедшее лето — зачем?

Птичий язык

Я ехал по делам фирмы из Москвы в Петербург, билет на поезд достали мне в последний момент и — в купейный, я мысленно ругал себя, что поостерегся ехать на машине, но попутчики оказались тихие, даже чересчур. Худая старушка с желтоволосой застенчивой внучкой лет пятнадцати почти все время предпочитали стоять в коридоре у окна, и когда я выходил курить, я видел, как они шепотом о чем-то переговариваются, чуть не стукаясь головами. Я делал строгое, непроницаемое лицо, и они, пропуская меня по коридору, вообще замолкали. Почему-то я внушал им страх, впрочем, вероятно, такой страх вызывали у них все взрослые сильные мужчины.

А напротив меня сидела какая-то хлипкая особа и читала книгу в черном коленкоровом переплете, чуть шевеля бледными, слабо подкрашенными розовой помадой губами. Как неграмотная. Страниц она в этой своей книге не переворачивала. Я успел несколько раз выйти покурить, а она все застыла на какой-то странице с картинкой в виде надутого паруса, я видел его вверх ногами. Этот способ чтения меня заинтересовал. Я попытался прочесть название книги, хотя интерес был чисто спортивный — мне давно уже было не до художественной литературы. Не хотелось, чтобы вышеупомянутая особа заметила мои усилия, но она абсолютно не реагировала ни на меня, ни на мои движения, а я наклонял голову и сам нагибался, чтобы прочесть это совершенно мне не нужное название, которого, кстати, на переплете не оказалось. Поначалу я старался делать это незаметно, но, разозлившись, стал действовать довольно энергично — ноль внимания. Пожалуй, она даже не замечала, что в купе не одна.

Вгляделся в хозяйку книги. Такие мне никогда не нравились. Меня волнуют женщины, которые сами хотят волновать мужчину, прилагают к этому усилия, ходят к педикюрше и массажистке, красят волосы в светлые тона с какой-нибудь этакой «искрой», вовремя умеют показать колено, — словом, женщины, с которыми все более или менее ясно. Вот тебе красивая баба, ей нужны деньги, желательно, чтобы побольше, тряпки, парижские духи, она истерична, но это становится непереносимо лишь в момент, когда ты ее бросаешь, она глупа, но зато знает свой шесток и не лезет тебе советовать в твоем мужском бизнесе, она ревнива (впрочем, основания у нее почти всегда имеются). Но терпеливо воспитывает твое чадо, твоего веселого увальня, которого ты в нужный момент у нее отберешь, чтобы приучать его к настоящему мужскому делу. Таких женщин я знал, и поскольку они мне нравились, я уже успел расстаться с двумя такими и оставил в Москве третью, брак с которой оформлять не спешил.

На фоне тех эта вообще могла показаться не женщиной, уродиной какой-то — бледная негладкая кожа, какие-то неопределенного цвета волосы, спереди до безобразия гладкие, а сзади, наверное, собранные в допотопный пучок, но сзади я не видел, она сидела как пришитая. Хорош был, пожалуй, овал, что-то мне напоминавший. В ранней юности я недолгое время увлекался скульптурой и ходил в районную студию. Какой-то гипс из срисованных тогда она и напоминала. От безделья я пытался вспомнить какой, но не мог.

Книга выскользнула у соседки из рук и упала бы на пол, не подхвати я ее на лету.

— Возьмите.

Уставилась на меня, не понимая.

— Книгу возьмите. Ваша!

Я совал ей в руки жесткий черный коленкор. Тут наконец она сообразила и улыбнулась губами, к слову, не слишком-то ровно подмазанными. А дамам за этим нужно следить. На их губы смотрят (как вычитал я в одной из брошюр по макияжу моей предыдущей супруги). Я смотрел просто из любопытства. И беспокойства. Она напоминала привидение какое-то, чудом оказавшееся на земле, где все ему было в новинку.

— Дурацкая, — сказала и отбросила книгу в тот угол купе, где должны были сидеть наши попутчики, но не сидели, а шептались о чем-то в коридоре.

— Вам не нужна? — поинтересовался я не без язвительности.

— Что? — Она опять посмотрела так, точно не ожидала услышать в купе чей-то голос.

— Можно взять? — Мне захотелось доказать ей, что я все-таки тут присутствую и вполне материален.

— Ах, вы про книгу? Берите!

Широкий полетный взмах обеих рук, прямо как у балерины.

Я привстал и с непонятной для самого себя жадностью схватил ее книгу за шершавый коленкоровый переплет, а вот и страничка с парусом, читаю под ним странную какую-то строчку: «Бесплодна и горька наука дальних странствий». Что-то не слыхал про такую науку. География, что ли?

— Забираю, раз вам без надобности.

Я говорил нарочито грубо, чтобы до нее дошло, а то она все витала где-то.

— Берите! — И смешок, сопровождаемый все тем же полетным взмахом обеих рук. Блузку бы ей пошикарней, — выглядело бы совсем неплохо.

Я засунул книжку в чемодан, думая полистать в гостинице между делами.

Предложил ей превосходную, привезенную мною из Канады — там один из наших филиалов — сигарету, но она скривила губы и отвернулась к окну, точно сомневалась, стоит ли со мной